Камень Дуччо - Стефани Стори

– Но речь ведь идет о том, чтобы заменить им Донателлову Юдифь, – отвечал ему Боттичелли, и борода его заходила вверх-вниз, повторяя движение нижней челюсти. Он ютился в тесноте на балкончике галереи, зажатый со всех сторон другими творцами.

– Нельзя отрекаться от произведений великих мастеров в угоду детским поделкам. – Леонардо искренне сочувствовал стареющему живописцу. В самом деле, разве это справедливо – позволять неуемному тщеславию выскочки-скульптора попирать наследие таких легендарных мастеров, как Донателло и Боттичелли? Это оскорбительно и неприемлемо. Тем более что Боттичелли еще жив и может стать свидетелем этого позора.

– Юдифь была выполнена по заказу Медичи. Она олицетворяет могущество Медичи. Мы должны заменить ее другим символом, – вмешался в перепалку Джулиано да Сангалло. Леонардо мысленно удивился: с чего это Сангалло вздумалось встать на сторону Содерини? Он что, хотел, чтобы этот Микеланджело еще больше прославился? Архитектор был немолод, и Леонардо рассчитывал на его поддержку.

– Пьеро де Медичи мертв, – напомнил Джузеппе Вителли. – Ядовитый змей издох. А Чезаре Борджиа точит на нас зубы. Что это за необходимость, скажите на милость, защищать Флоренцию от призраков прошлого?

Несколько человек зашумели в знак одобрения.

– О каких призраках речь? Это гнусные негодяи, и зловонные миазмы их злобы еще долго будут держаться в воздухе, отравляя все вокруг и после их гибели. – Впервые с начала совещания подал голос Макиавелли. Собрание умолкло, все напряженно слушали. – Пьеро де Медичи, может, и мертв, но сейчас его семейка еще решительнее настроена на то, чтобы отвоевать назад город. Борджиа, возможно, тоже рыскает в поисках жертвы и не прочь нами поживиться, но, даже если его схватят, бросят в тюрьму или умертвят, кто-то другой придет на его место. Угрозы неистребимы, они будут всегда.

– После изгнания Медичи, – снова вступил Содерини, – город постановил вынести «Юдифь и Олоферна» из их садов и установить перед зданием городского совета. И что случилось потом? Савонарола сразу после этого дорвался до власти, французы захватили нашу Пизу, а над нашими головами нависла великая угроза со стороны Борджиа. Так готов ли кто-нибудь здесь утверждать, что под эгидой Юдифи дела у Флоренции переменились к лучшему?

– Нет! – раздалось несколько голосов.

– Встав у дверей дворца Синьории, Давид будет смотреть в направлении главных ворот города и испепелять взглядом наших врагов, если те осмелятся напасть на нас. Давид смог бы изменить нашу судьбу. – В поисках поддержки Содерини обернулся к Макиавелли.

Но дипломат никак не отреагировал на речи Содерини – он смотрел вверх, на балкончик, где среди прочих находился Леонардо. Остальные участники собрания вслед за ним повернули головы, чтобы послушать, что скажет Мастер из Винчи.

Леонардо не торопился отвечать. Когда он в первый раз услышал об идее Содерини установить Давида у входа во дворец Синьории, она ему очень не понравилась. Именно в этом общественном здании, главном в городе, будет располагаться его фреска. И значит, желающим полюбоваться его шедевром придется проходить мимо статуи Давида и волей-неволей обращать на нее внимание. Таким образом слава его фрески станет преумножать славу Микеланджелова Давида. А этого он ни за что не допустит.

– Мне, знаете ли, безразлично, что вы решите сделать с этой статуей, – наконец нарушил тишину Леонардо и пренебрежительно взмахнул рукой. – Но я как представитель старшего поколения флорентийцев считаю себя обязанным предостеречь вас и заострить ваше внимание на том, что вы рискуете кого-нибудь ненароком оскорбить или задеть. Недавно папой был избран Юлий II, и пока никто не знает, насколько он благочестив или стыдлив. Возможно, он окажется столь же консервативным, как Савонарола. Да и в любом случае гигантская статуя обнаженного мужчины – произведение сомнительное.

– Не слушайте этого старикашку, – вдруг раздался раскатистый рык. Его обладатель, вихрем ворвавшийся в залу, быстро протолкался в передние ряды собрания.

– Merda, – выругался вполголоса Леонардо и, наклонившись к уху Пьетро Перуджино, прошептал: – Не правда ли, этот малый – что та свинья, которая по чьей-то оплошности пролезла в стойло с королевскими скакунами?

– Почему меня не позвали на собрание? – требовательно спросил Микеланджело. На сей раз он выглядел очень прилично: борода аккуратно подстрижена, одежда опрятная и достойная. Казалось, он даже несколько поправился. Похоже, жизнь в кругу семьи и отказ от занятий скульптурой пошли на пользу молодому человеку. – Я имею право высказать собственное мнение о том, где должно установить статую. Это моя статуя.

– Статуя, от которой ты сам же и отказался, – взвился над зашумевшими людьми высокий голос Леонардо.

– Я вынужден был помогать своей семье с восстановлением сгоревшего дома. А сейчас, когда работы идут полным ходом, я вернулся и собираюсь завершить Давида.

– Это прекрасная новость! – воскликнул Содерини. Он пробрался сквозь толпу и встал рядом с Микеланджело. – Почему бы тебе, сын мой, не высказаться сейчас о том, где следует установить статую?

– А я считал, что мы договорились не спрашивать мнения самого скульптора, – процедил Макиавелли, метнув взгляд на Леонардо. – Оно чересчур предвзято.

– Ну конечно, что за нелепость – спрашивать у мастера искусств о его искусстве! – ехидно выкрикнул с галереи Сангалло.

– Так что же, сын мой? – напирал Содерини. – Скажи, где место Давиду? В полумраке лоджии или у входа во дворец?

– Или на кровле Собора? – подсказал Джузеппе Вителли.

– Только не в лоджии, – твердо ответил Микеланджело, сверкнув глазами в сторону Леонардо.

– Мастера согласны! – провозгласил Содерини. – Статуе стоять у входа во дворец Синьории!

Собрание снова взорвалось неистовыми спорами, почтенные синьоры надрывали глотки, стараясь перекричать друг друга.

– Давида нельзя выставлять напоказ, его следует прикрыть. – Леонардо удалось возвысить голос над общим гвалтом. – Поставить за невысокой загородкой, чтобы не создавал помех для официальных церемоний. И, конечно, как-нибудь пристойно задекорировать… – он прочистил горло, чтобы голос звучал громче, – его необрезанный пенис и так искусно выполненную скульптором лобковую поросль.

Все мгновенно замолчали. Содерини захлопал глазами. Макиавелли подавил смешок.

– Вы могли бы выбрать выражения и поделикатнее, – с укоризной заметил гонфалоньер.

– С чего бы мне стесняться в выражениях, когда мы говорим о статуе высотой в девять локтей, к тому же совершенно голой?

– А вы что, видели ее? – спросил Микеланджело, весь красный от злости.

– Нет. Зато слышал ее описание, притом из самых достоверных источников. Или вы скажете, что я в чем-то ошибся?

Все повернулись к Микеланджело. Он отрицательно помотал головой.

Леонардо ждал, позволяя собравшимся оценить молчаливое согласие скульптора.