Сластена - Иэн Макьюэн

Кончили пить в шесть часов и под холодным дождем пошли к Сохо-сквер. Этим вечером Гамильтон должен был выступать в Обществе поэзии в Эрлс-корте. Он пожал Тому руку, обнял меня и быстро пошел прочь; по его походке нельзя было догадаться, за каким занятием он провел вторую половину дня. Ну, начинается, подумала я и в то же мгновение, под отрезвляющим холодным дождем в лицо, осознала всю меру моей потери и предательства Тома. Отчаяние нахлынуло на меня, навалилось черной тяжестью, и я не могла сдвинуться с места. Ноги сделались чужими, я стояла и смотрела в сторону Оксфорд-стрит за площадью. Цепочка бритоголовых простофиль с тамбуринами, распевая «Харе Кришна», тянулась к своему центру. Убирались с дождя, пролитого их богом. Все до одного были мне противны.

– Сирина, милая, что случилось?

Он нетвердо стоял передо мной, вдрызг пьяный, но это не мешало ему актерствовать – он топорно изобразил лицом озабоченность.

Я видела нас со стороны, словно через окно второго этажа, все в каплях с черными краями. Пьяная парочка в Сохо, сейчас будут ссориться на грязном скользком тротуаре. Я предпочла бы уйти, поскольку финал не вызывал сомнений. Но не могла двинуться.

И сама начала сцену, с усталым вздохом:

– Ты завел роман с моей подругой.

Это прозвучало жалко и по-детски – и глупо вдобавок, как будто роман с посторонней в порядке вещей. Он смотрел на меня с изумлением, разыгрывая озадаченность. Я готова была его ударить.

– Что ты?.. – Затем, неискусно изобразив человека, которого осенила блестящая идея: – Шерли Шиллинг! Боже мой, Сирина. Ты правда так подумала? Я должен был объяснить. Мы познакомились на чтениях в Кембридже. Она была с Мартином Эмисом. Я только сегодня узнал, что вы где-то вместе работали. Потом мы заговорили с Иэном, и я про это забыл. У нее только что умер отец, она совершенно подавлена. Она подошла бы, но такое горе…

Он положил руку мне на плечо. Я ее стряхнула. Не люблю, когда меня жалеют. И в складке его губ мне почудилась насмешка. Я сказала:

– Все было очевидно, Том. Как ты мог?

– Она написала слезливый романчик. Но она мне нравится. И ничего за этим нет. У ее отца был мебельный магазин, они были близки, она у него работала. Мне было жалко ее, правда. Честное слово.

Сначала я просто растерялась, желание поверить боролось с ненавистью. Потом, засомневавшись в себе, я продолжала цепляться за сладкую обиду, из упрямства не желая отказаться от разрушительной идеи, что он мне изменил.

– Милая, я этого не перенесу, ты весь день мучилась. Вот почему ты все время молчала. Ну конечно! Ты, наверное, увидела, как я держал ее за руку. Родная, прости меня! Я люблю тебя, только тебя, я очень виноват…

Он продолжал оправдываться и утешать, а я хранила непроницаемый вид. Оттого, что я ему поверила, злость на него улетучилась. Я злилась, что из-за него чувствую себя дурой, что он втайне смеется надо мной и еще построит из этого смешной рассказ. Решила: пусть потрудится как следует, если хочет меня вернуть. Я уже понимала, что только притворяюсь, будто не совсем поверила его словам. Наверное, это было лучше, чем выглядеть полной балдой, а к тому же я не знала, как выбраться правдоподобным образом из моей оборонительной позиции. Поэтому я молчала, но когда он взял меня за руку, не воспротивилась, а когда притянул меня к себе, неохотно поддалась и позволила поцеловать себя в макушку.

– Ты насквозь промокла, ты дрожишь, – прошептал он мне на ухо. – Надо где-то спрятаться.

Я кивнула, показывая, что ссора кончена и мои сомнения рассеяны. Хотя до «Геркулесовых Столпов» было всего шагов сто, понятно было, что «где-то» означает мою комнату. Он обнял меня крепче.

– Слушай. Мы сказали это на берегу. Мы любим друг друга. Все должно быть просто.

Я опять кивнула. Сейчас я могла думать только о том, как мне холодно и какая я пьяная. За спиной послышался шум мотора, Том повернулся и вытянул руку, чтобы остановить такси. Когда мы сели и поехали в Камден, Том включил печку. Она громко зашумела и пустила струйку холодного воздуха. На стекле перед кабиной водителя была реклама такси, такого же, как это: буквы плавали вверх-вниз, из стороны в сторону, и я испугалась, что меня стошнит. Дома, к моему облегчению, соседок не оказалось. Том наполнил для меня ванну. От горячей воды шел пар, оседал на ледяных стенах и стекал в лужицы на цветастый линолеум. Мы легли туда вдвоем, в рост, массировали друг другу ноги и распевали старые песни Битлов. Том вылез задолго до меня, вытерся и пошел за сухими полотенцами. Он тоже был пьян, но очень нежно помог мне подняться, вытер, как ребенка, и отвел к кровати. Потом спустился вниз, вернулся с кружками чая и устроился рядом со мной. Тут он проявил особую заботливость.

Много месяцев – а потом и лет – спустя, всякий раз, когда я просыпалась ночью и искала утешения, я вспоминала этот вечер, когда он обнимал меня, целовал лицо и повторял снова и снова, какая я была глупая, и как он сожалеет о случившемся, и как он меня любит.