Противостояние - Владимир Познер

В. ПОЗНЕР: Всемирно известный человек и как актер, и как красавец, и как сердцеед Ален Делон. Спасибо, что нашли время для разговора со мной.

А. ДЕЛОН: Пожалуйста.

В. ПОЗНЕР: Вы в Москве по какому случаю?

А. ДЕЛОН: Я в Москве по случаю показа фильма, в котором я снимался в Париже в течение суток и который называется «Мама, с Новым годом». В Париже со мной связались люди из продакшена, те, кто занимался съемками, и спросили, не буду ли я столь любезен совсем немного, чуть-чуть поучаствовать в картине, что это для пары, которая играет в этом фильме. Потому что фильм об одной паре. Они в Париже, сын подарил своей маме поездку в Париж, а мечта матери — встретиться с Аленом Делоном, вот и все.

В. ПОЗНЕР: Значит, вы играете себя?

А. ДЕЛОН: Да, я играю себя впервые. Это дружеское участие. Сцена происходит в ресторане «Лютеция» — вы, наверное, знаете такой. Они там обедают, и вдруг она ему говорит: «Ален Делон! Этого не может быть!»

В. ПОЗНЕР: Отлично. Это правда, что у вашего отца был кинозал?

А. ДЕЛОН: Да.

В. ПОЗНЕР: Значит, вы ребенком ходили в кино.

А. ДЕЛОН: Я ходил в кинотеатр к своему отцу. У него был кинотеатр на Амбаркадер, если знаете. Это в южном пригороде рядом с Антони. Он называется «Режина» как Бур-ла-Рен, и, конечно, мне повезло, потому что я ходил в кино бесплатно, когда был маленьким. Там я впервые увидел Бурвиля.

В. ПОЗНЕР: Вы помните какой-нибудь фильм или актера, который остался на всю жизнь с тех давних пор?

А. ДЕЛОН: Я уже сказал — это Бурвиль, которого я увидел на сцене. А фильм — это был американский фильм, забыл название. А, да, конечно. «Одинокий рейнджер». Он меня потряс.

В. ПОЗНЕР: У вас не было желания тогда стать актером, киноактером?

А. ДЕЛОН: Нет, совсем нет, потому что в моей семье не было никого, кто бы этим занимался. Отец был директором кинотеатра — это совсем не то, что быть актером. Мама — фармацевтом. А я мало что из себя представлял и совсем не хотел быть актером. Наверное, нужно рассказать, почему и как я к этому пришел.

В. ПОЗНЕР: Это очень важный вопрос — я вам его задам еще. Где-то я читал, что когда вы были ребенком, вы были очень тяжелым ребенком, трудным, что вы стреляли из рогатки в учителей и что настолько все было плохо, что местный священник просил, чтобы мама вас не водила в церковь, потому что вы тоже там безобразничали. Почему? Вы протестовали?

А. ДЕЛОН: Отвечу вам. Двадцать пять лет спустя, когда я прочел Курта Герштейна… Первая фраза в его книге, глава вторая (это выделено) — «Трудный ребенок». Это глубоко несчастный ребенок. И тогда я понял, почему я был трудным ребенком в юности. Потому что я был глубоко несчастен. Потому что когда мне было четыре года, мои родители (а я был дитя любви) расстались, я остался как пакет, который немного мешает. Каждый со своей стороны построил новую жизнь с новыми детьми, а я… Меня посылали в колледж, в лицеи, к монахам в христианскую школу, и я был ужасно несчастным ребенком, то есть трудным. Я делал самые несусветные глупости в мире до 16–17 лет, когда, наконец, с помощью отца я завербовался в армию задолго до призыва, чтобы отправиться в Индокитай.

В. ПОЗНЕР: Это было ваше желание?

А. ДЕЛОН: Это было мое желание. Больше оставаться в семье я не мог, мне было нужно жить иначе.

В. ПОЗНЕР: То есть вы не получили аттестат зрелости?

А. ДЕЛОН: Так далеко я не заходил. У меня есть свидетельство об окончании школы, уважаемый господин.

В. ПОЗНЕР: Значит, вы оказались в Индокитае.

А. ДЕЛОН: Я оказался в Индокитае, завербовавшись, не дождавшись призыва, в семнадцать лет и уехал тоже добровольцем, потому что Франция меня не интересовала, на войну в Индокитай. Наша база была в Сайгоне, служил я в элитной роте, роте Национальной гвардии, там я пробыл два года.

В. ПОЗНЕР: А вы себе отдавали отчет в том, что это все-таки колониальная война?