Истории обыкновенного безумия - Чарльз Буковски

В последнее время я плохо сплю, но все это я не к тому. Происходит это тогда, когда мне кажется, что я засыпаю. Я говорю «кажется, что засыпаю», поскольку так оно и есть. Все чаще я в последнее время якобы сплю: я чувствую, что сплю, но при этом вижу во сне свою комнату, мне снится, что я сплю и все предметы находятся именно там, где я оставил их, когда ложился в постель. Газета на полу, пустая пивная бутылка на туалетном столике, моя единственная золотая рыбка, медленно кружащая у самого дна своей банки, — все хорошо знакомые вещи, с которыми я сроднился, как с собственными волосами. А зачастую, когда я НЕ сплю и, лежа в постели, смотрю на стены в дремотном ожидании сна, я задаю себе вопрос: бодрствую я или уже уснул и вижу во сне свою комнату?

Дела в последнее время идут хуже некуда. Смерти; лошади еле плетутся; зубная боль; кровотечение, прочие, не подлежащие упоминанию вещи. У меня нередко возникает такое чувство, что уже вряд ли может быть хуже. А потом я думаю: ты что, ведь у тебя еще есть жилье. Ты ведь еще не на улице. Было время, когда против улиц я ничего не имел. Нынче я их не выношу. Я уже мало что способен терпеть. Меня так часто донимали уколами, так часто пронзали насквозь и даже бомбили… Что больше я попросту не хочу; всего этого я больше не выдержу.

А дело вот в чем. Когда я засыпаю и вижу во сне, что нахожусь в своей комнате, а может, все это так на самом деле и есть и я не сплю, не знаю, только при этом кое-что начинает происходить. Я замечаю, что дверь чулана слегка приоткрыта, а я уверен, что она была закрыта еще секунду назад. Потом я вижу, что щель от приоткрытой двери чулана и вентилятор (нынче жарко, и на полу у меня стоит вентилятор) образуют прямую линию, которая направлена мне в голову. Охваченный внезапным смятением, я в ярости отрываю голову от подушки, именно «в ярости», поскольку при этом обычно самыми последними словами проклинаю «тех» или «то», что пытается меня убрать. Вы скажете: «Парень сошел с ума», и действительно, быть может, так оно и есть. Но мне так почему-то не кажется. Хотя это и весьма слабый довод в мою защиту, если довод вообще. На улице, среди людей, мне становится неуютно. Они разговаривают и выражают бурный восторг, который не имеет ко мне ни малейшего отношения. И все-таки именно с ними я чувствую себя сильным как никогда. Вот какая мысль приходит мне в голову: если они могут существовать с помощью распавшихся на фрагменты вещей, значит, я это тоже могу. Но лишь когда я один и все сравнения должны сводиться к сравнению меня самого со стенами, дыханием, историей, с моей смертью — тогда и начинают твориться странные вещи. Я человек явно слабый. Я пытался обратиться к Библии, к философам, к поэтам, но, на мой взгляд, они почему-то упустили самую суть. Они толкуют о чем-то совершенно другом. Поэтому я давным-давно перестал читать. Небольшое облегчение я нашел в выпивке, азартных играх и сексе, и в этом смысле я почти ничем не отличался от любого человека в округе, в городе, в стране; единственная разница состояла в том, что я не мечтал «преуспеть», не хотел обзавестись семьей, домом, престижной работой и так далее. Вот таким я был: ни интеллектуал, ни художник; не имел я и спасительных корней простого человека. Я болтался посередине, точно заработал некий промежуточный ярлык, а это, сдается мне, и есть начало душевной болезни.

А что у меня за вульгарные манеры! Я сую себе палец в задний проход и чешусь. У меня геморрой. Это лучше, чем половые сношения. Я расчесываю там до крови, пока боль не заставляет меня прекратить. Так делают обезьяны, мартышки. Видели вы в зоопарке, какие у них красные кровоточащие жопы?

Но позвольте продолжить. Хотя, если вам хочется чего-нибудь необычного, могу рассказать об убийстве. Эти Сны о Комнате, если позволите так их назвать, начались несколько лет назад. Один из первых был в Филадельфии. Тогда я тоже работал лишь изредка, и, быть может, причиной всему было беспокойство по поводу квартирной платы. Пил я разве что немного вина или пива, а секс и азартные игры еще не захватили меня окончательно. Тем не менее в то время я жил с уличной дамой, и мне казалось странным, что она требует от меня больше секса, или «любви», как она выражалась, после того, как днем и вечером успевает побаловать двух или трех мужчин, и хотя, как и всякого рыцаря с большой дороги, меня много мотало по свету и многие тюрьмы мне давали приют, после всего ЭТОГО ставить пистон было как-то непривычно… Все это оборачивалось против меня, и мне приходилось несладко.

— Милый, — говорила она, — ты должен понять, что я ЛЮБЛЮ тебя. С ними ничего такого нет. Ты просто НЕ ЗНАЕШЬ женщин. Женщина может дать, и ты думаешь, что добился своего, но на самом деле ты ничего не добился. А тебе я вся отдаюсь.

Все эти речи мало чему помогали. Разве что в комнате от них смыкались стены. А как-то ночью — то ли это было во сне, то ли нет — я проснулся, а рядом со мной лежала она (или мне приснилось, что я проснулся), и когда я огляделся, то увидел крошечных человечков, их было тридцать или сорок, они привязывали нас обоих к кровати какой-то серебряной проволокой и бегали и бегали вокруг нас с этой проволокой — под кроватью, по кровати. Должно быть, дама почувствовала мою нервозность. Я увидел, как она открыла глаза и посмотрела на меня.