Те, кто уходит, и те, кто остается - Элена Ферранте

На самом деле Пьетро был невыносим беспорядок, охвативший все сферы жизни. Ему хотелось спокойного существования с нерушимыми традициями: учиться, преподавать, играть с дочками, заниматься любовью и понемногу, с помощью демократии, распутывать клубок противоречий, накопившихся в Италии. Измученный конфликтами в университете — коллеги всячески принижали значимость его трудов, которые приобретали все большую известность за границей, — он чувствовал себя презираемым и гонимым и верил, что из-за моего неугомонного характера (что ей на месте не сидится?) страдает и наша семья. Однажды после обеда Эльза играла, я занималась с Деде чтением, а он закрылся у себя в кабинете — в доме царила тишина. Пьетро закрывается в своей крепости, думала я раздраженно, и работает там спокойно над книгой, уверенный, что в доме благодаря мне полный порядок и дочерям обеспечен надлежащий уход. Вдруг прозвенел звонок, и я пошла открывать: к моему изумлению, это были Паскуале и Надя.

За плечами у них виднелись огромные солдатские рюкзаки, на голове у Паскуале красовалась старая шляпа, из-под которой торчала густая копна кудрявых волос, переходивших в такую же густую и кудрявую бороду. Надя похудела и выглядела уставшей: смотрела своими огромными глазами, как перепуганный ребенок, который пытается делать вид, что ему не страшно. За адресом они обратились к Кармен, которая, в свою очередь, узнала его у моей матери. Держались они дружелюбно, я отвечала тем же, как будто между нами никогда не было ссор и разногласий. Вели себя как дома, разбросали свои вещи по всей квартире. Паскуале очень много и громко говорил, почти всегда на диалекте. Поначалу появление этих двоих показалось мне скорее приятным разнообразием на фоне повседневной рутины. Но вскоре я поняла, что Пьетро они не нравятся. Его раздражало, что они предварительно не позвонили, не предупредили о приезде и вообще не стеснялись. Надя сняла ботинки и растянулась на диване. Паскуале так и разгуливал по дому в шляпе, трогал наши вещи, листал книги, без спроса достал из холодильника пиво себе и Наде; свое выпил залпом и рыгнул, чем страшно рассмешил Деде. Они сказали, что решили попутешествовать: именно попутешествовать, без уточнений. Давно они уехали из Неаполя? Вместо ответа — неопределенный взмах руками. Когда думают назад? Еще один взмах. «А как же работа?» — спросила я Паскуале. «Хватит с меня, — засмеялся он. — Я и так переработал, теперь вот отдыхаю». С этими словами он показал свои руки, попросил Пьетро показать свои и потер своей ладонью его ладонь: «Чувствуешь разницу?» Он вытащил номер «Лотта континуа», положил правую руку на первую страницу и погладил ее, гордый, что бумага заскрипела под его шершавой ладонью. Он был доволен, будто изобрел новую игру. Затем едва ли не с угрозой сказал Пьетро: «Без этих шершавых рук, профессор, не было бы этого кресла, здания, автомобиля, ничего бы не было, даже тебя самого — стоит нам, рабочим, перестать трудиться, как все встанет, небо упадет на землю, земля улетит на небо, деревья снова захватят город, Арно зальет ваши прекрасные дома, и только тот, кто всегда трудился в поте лица, сумеет выжить, а вас обоих, со всеми вашими книгами, растерзают собаки».

Паскуале был в своем репертуаре: говорил пылко и выложил все, что думал. Пьетро выслушал и ничего не ответил, впрочем, как и Надя: все время, пока ее друг говорил, она с серьезным лицом смотрела в потолок, растянувшись на диване. В беседе Паскуале с Пьетро она почти не принимала участия. Но когда я пошла на кухню сварить кофе, она отправилась следом, указала на Эльзу, которая ходила за мной по пятам, и сказала серьезно:

— Она очень тебя любит.

— Она еще маленькая.

— То есть ты думаешь, что, когда она вырастет, не будет тебя любить?

— Нет, надеюсь, что и взрослая будет.

— Мама то и дело тебя вспоминает. Любимая ученица! Мне всегда казалось, что ты ей больше дочь, чем я.

— Правда?

— Я тебя ненавидела за это. И за то, что ты увела у меня Нино.

— Он оставил тебя не ради меня.

— Да какая разница! Я уж и в лицо-то его не помню.

— В юности я так хотела быть как ты.

— Зачем? Думаешь, хорошо родиться богатой, расти на всем готовом?

— Ну, работать точно можно меньше.

— Ошибаешься. На самом деле все время кажется, что все и так уже сделано, и тебе незачем напрягаться. Остается только чувство вины за то, что ты этого не заслуживаешь.