Мария в поисках кита - Виктория Платова

И сами ключи.

Чертовы ключи проходят через все тв-во ВПЗР красной нитью; как правило, все они — от несуществующих дверей. Или от дверей, за которыми спрятаны такие кошмары, что лучше бы их и вовсе не было. ВПЗР любит генерировать кошмары, у нее и списочек имеется на все случаи жизни: и под номером один там идет кошмар обыденности. Под номером два — кошмар жертвы, оказавшейся перед лицом палача. Под номером три — кошмар палача, оказавшегося перед лицом совершенного преступления. Четыре, пять и шесть — это кошмары тех самых дрянных тайн, которым посвящены брошки, обгрызенные карандаши и пряжки от ремней висельников. Семь, восемь, девять и далее, до бесконечности, — кошмары самой ВПЗР, ночные и дневные, зимние и летние, и межсезонные тоже; детский страх — никогда не вырасти, юношеский страх — никогда не заняться любовью хоть с кем-нибудь. И наконец, самый главный, вселенский кошмар — кошмар безвестности.

Безвестность — не альтернатива всемирной славы. И не ее антипод.

Безвестность — и есть главный палач. Преступление без срока давности. Пряжка висельника. Дрянная тайна. И слишком крупный предмет, чтобы спрятать его среди мелких. Ни в одну жестянку ее не засунешь, ни в один пластиковый контейнер не запихнешь.

Это ведь не маленький, диковинный и бесполезный механизм, которых тоже полно в вэпэзээровских букинистических. Это вполне реальная угроза, отравляющая существование ВПЗР. Вот чего бы я пожелала ей именно сейчас, в момент, когда вполне искренне ненавижу ее, — безвестности.

«Пусть так и будет, — шепчу я себе, стоя перед букинистическим, бывшим когда-то сувенирной лавкой Анхеля-Эусебио, — пусть так и будет. Сдохни в безвестности, рыжая сука!..»

«Сдохни, сдохни, сдохни» — именно эти слова зашифрованы в «музыке ветра», приветствующей меня, едва я переступаю порог лавки. Металлические трубки на бамбуковой перекладине — единственное, что выглядит неизменным с моего прошлого посещения. Даже странно, что они остались в неприкосновенности —

ведь все остальное поменялось кардинально.

И это действительно букинистический.

Сумрачный и пропитанный затхлым запахом дрянных тайн — именно такой, какими они обычно и бывают у ВПЗР. Остается лишь выяснить, чьи именно тайны здесь хранятся: собственно вэпэзээровские или чьи-то другие.

Островные.

Связанные со стареющими прямо на глазах лодками, трупом в океанариуме и рисованными глазами Кико.

Я предпочла бы первый вариант, потому что хорошо изучила его. И знаю, как уклоняться от опасности: просто пропускать зубодробительные и особенно неприятные для пищеварения абзацы (ВПЗР мастер по части порчи аппетита) — и всё.

«Музыка ветра» тихо сходит на нет, но «сдохни, сдохни, сдохни» — остается. Произнесенное минуту назад, оно возвращается ко мне в облегченном варианте, потерявшее часть оперения в виде вполне конкретного и адресного «рыжая сука». Теперь «сдохни, сдохни, сдохни» — совершенно безотносительно, но может относиться и ко мне.

Или к кому-то другому.

Кто уже сдох или вот-вот сдохнет.

Поежившись, я с шумом втягиваю в себя затхлый, пропитанный книжной пылью воздух: чем — чем, а разлагающейся плотью здесь точно не воняет. Но есть слабый привкус духов, не женских и не мужских, — и это совершенно бесполезный привкус. Никакой информации он не несет, и невозможно представить человека, которому бы он принадлежал. Живого человека. Что-то заставляет меня думать, что запах вряд ли принадлежит и ушедшему.

Сдохшему.

Он мог бы сопутствовать персонажу со старого киноплаката. Или — с фотографии. Так и есть, это — придуманный запах. Плоский, зафиксированный в одной точке; никак и ни во что не развившийся. Черно-белый, если запахи вообще могут быть черно-белыми. Я машинально оглядываюсь по сторонам в поисках подходящего объекта, но ничего не обнаруживаю. В простенках между книжными шкафами есть лишь несколько винтажных афиш, приглашающих на корриду; они продаются почти везде и в Мадриде, и в Барселоне, и в Сантьяго-де-Компостела. Заброшены в дальний угол сувенирных магазинов, свернуты в трубки, — выбирай любой! — и стоят не больше трех евро. Именно такие афиши за три евро в количестве пяти штук ВПЗР приобрела в свое время в Барсе, в магазинчике у собора Саграда Фамилиа. Все пять были впоследствии вколочены в багеты, забраны под стекло и развешаны по всему дому, в самых неподходящих для этого местах. Стекло с багетом обошлось раз в двадцать дороже, чем любая из глупейших попсовых афиш, за что я и получила нагоняй от ВПЗР. И с тех пор терпеть их не могу.

Но они достали меня и здесь.

Какая скука!..

Она могла бы быть и поизобретательнее, моя драгоценная ВПЗР. И не подсовывать всякое унылое говно вместо действительно стоящих вещей.

Неужели — воображение кончилось?..

«Все может быть», — нашептывают мне корешки книг, сплошь старинных; их переплеты полуистлели, позолота осыпалась, прочитать названия практически невозможно. Но я и без этого знаю, какими именно били названия. Они подсмотрены в каталогах и во всевозможной справочной литературе; кое-что принесено на хвосте книжным схимником Катушкиным, кое-что удалось раздобыть самой ВПЗР — из собственных и не всегда достоверных источников. Кое-что является компиляцией из существующего и никогда не существовавшего. Кое-что — просто отдельно стоящей и до одури многозначительной латинской крылатой фразой. Строкой церковного гимна, строкой молитвы, строкой проклятия. Даже не глядя на полку, я вытаскиваю ближайший ко мне том, удивительно легкий для своих внушительных размеров.

«Physiologus» — выбито на жесткой обложке из потерявшего цвет сафьяна. И чуть ниже, — «Bestiary».

Ну кто бы сомневался!

Раскрыв книгу прямо посередине, я не нахожу в ней ничего — ни одной строки, ни одной миниатюры: страницы восхитительно пусты. И они вовсе не пергаментные, что больше бы соответствовало пафосному сафьяновому переплету. Бумага — самая обыкновенная, и даже хуже обыкновенной, у издателей она проходит под кодовым названием «кама пухлая». На такой печатают дешевые масскультовые поделки в мягком переплете — самое востребованное чтиво для поездов, сортиров и дальних перелетов в Таиланд, на расслабляющий чресла курорт Патайя. Когда в подобное безобразие попытались воткнуть один из романов ВПЗР, разразился страшный скандал, и она даже пригрозила, что уйдет в конкурирующее издательство, где с несравненно большим почтением относятся к топовым авторам. И не позволяют никаких козлизмов в их сторону.

«Козлизм» — именно так и выразилась ВПЗР, добавив еще кое-что из бронебойного непечатного арсенала. Как иначе, ведь все издатели — козлы, и они постоянно козлят и топчут невинных своими навозными и нестерпимо вонючими раздвоенными копытами. Но в случае с ВПЗР это не срабатывает и не сработает никогда.