Он снова здесь - Тимур Вермеш

– Разумеется, – отозвался негр с массом, подписывая некоему юноше толстым фломастером фотографию, – это ж господин Гитлер из Визгюра. По пятницам на MyTV! Или нет, у него же сейчас свой проект. Посмотри – коньки отбросишь!

– Но это не как у других, это прям как бы политика, – сказал вырез, уже немало переживший на своем веку. – Это прям как у Харальда Шмидта.

– Нет, он не для меня, – отозвалась блондинка и повернулась ко мне, – простите, это я не про вас, но насчет политики, мне кажется, мы ничего тут не изменим. Все эти партии и прочее – все они под одной крышей.

– Вы словно читаете в моей душе, – сказал я в тот момент, когда официантка поставила передо мной минеральную воду.

Сделав глоток, я посмотрел с нашего балкона вниз, в центр палатки. Ведь так приятно видеть, как люди, сидя на лавках, кладут друг другу руки на плечи и заводят песню, раскачиваясь ей в такт. Но ничего подобного здесь не было. Внизу все стояли на столах и лавках, помимо тех, кто уже упал. Громко звали какого-то Антона[74]. Я попытался вспомнить, докладывал ли мне Геринг, посещавший этот праздник, о похожем массовом падении нравов, но никаких подобных воспоминаний не обнаружил.

– Откуда вы? – спросила женщина в летах. – Вы не с юга Германии, правда?

И вновь продемонстрировала мне свое декольте, буквально сунув его мне под нос, как в церкви тебе суют мешочек для пожертвований на палке.

– Из Австрии! – ответил я.

– Прям как настоящий! – сказало декольте.

Кивнув, я осмотрел помещение. Раздался визг, потом несколько дам в комичных платьях попытались забраться на скамейки и призвали других к тому же. Мало привлекательного было в этих женщинах с их вымученно хорошим настроением – от них исходило какое-то беспросветное отчаяние. Хотя, может, я это придумал, может, дело было в их чересчур набухших губах, которые вопреки всем усилиям придавали лицу капризный или даже обиженный вид. Я бросил быстрый взгляд на губы пожилого декольте. Они-то казались нормальными.

– Я тоже не люблю накачек, – произнесло декольте.

– Простите?

– Вы же посмотрели на мой рот, да? – Она сделала глоток пива. – Я не хочу подпускать к себе врачей. Хотя иногда думаю, что так было бы легче. Мы все-таки не молодеем.

– Врачей? Вы больны?

– Какой вы милый, – сказало декольте и перегнулось ко мне через стол, так что его содержимое, казалось, вот-вот вывалится.

Она взяла меня за плечо и повернула так, чтобы мы с ней смотрели в одном направлении. От нее исходил ощутимый запах пива, впрочем, приятный в своей умеренности. Немного покачивающимся указательным пальцем правой руки она принялась показывать на разных дам, приговаривая:

– Манг. Губиш. Манг. Прага. Не знаю. Манг. Мюльбауэр[75], причем давно. Не знаю, не знаю. Мюльбауэр. Чехия. Манг, Манг. Какой-то халтурщик, потом Манг, причем ремонт оплачивал RTL 2, или Pro Sieben, или те, кто снимал.

Она села опять нормально и посмотрела на меня.

– С вами тоже что-то делали, правда?

– Со мной?

– Я вас умоляю, такое сходство! В нашей среде уже давно все гадают, кому же это удалось. Хотя, – она сделала большой глоток пива, – по моему мнению, на этого типа надо в суд подать.

– Любезная госпожа, я не имею никакого понятия, о чем вы говорите!

– Об операциях, – раздраженно сказала она. – И не надо делать вид, что их не было. Это просто глупо!

– Разумеется, операции были. – Я удивился ее словам, впрочем, дама была даже по-своему симпатична. – Например, “Морской лев”, “Барбаросса”, “Цитадель”…

– Никогда не слышала. Вы были довольны?

Внизу в зале заиграла старая песня “Летчик, передай привет солнцу”. Это настроило меня несколько ностальгически. Я вздохнул.

– Поначалу все было в порядке, но потом возникли осложнения. Хотя англичане вряд ли были бы лучше. Или русские… Но все же – увы.

Дама пристально посмотрела на меня.

– Никаких шрамов не видно, – со знанием дела отметила она.

– Я и не жалуюсь, – сказал я. – Самые глубокие раны судьба оставляет в наших сердцах.

– Тут вы правы, – улыбнулась она и протянула мне свою кружку.

Я приподнял бокал с водой. И стал дальше изучать странное общество. В общем и целом молодежь здесь почти не была представлена, однако вести себя, видимо, полагалось так, будто тебе только исполнилось двадцать. Отсюда и парад глубоких вырезов, и поведение отдельных людей. Я вдруг почувствовал, что все вокруг неестественно, и больше это впечатление меня не отпускало. Все эти мужчины были не в состоянии мужественно встретить физический упадок и компенсировать его умственным трудом или хотя бы некоторой зрелостью. Все эти женщины, вместо того чтобы наслаждаться покоем, вырастив детей на благо народу, кривлялись, словно сейчас и только сейчас им дана уникальная возможность на несколько часов вернуть себе отцветшую юность. Хотелось схватить за ворот каждого из этих шутов и заорать: “Придите в себя! Вы позорите себя и отечество!” Вот над чем я размышлял, когда кто-то подошел к нашему столу и постучал по нему.

– Вечер добрый! – раздался диалект, который я ни с чем не спутаю, и сразу вернулись воспоминания о чудесном городе Юлиуса Штрайхера.

Перед нами стоял мужчина под пятьдесят с длинными темными волосами. Он пришел в сопровождении дочери.

– Ах, Лотар! – радостно воскликнуло пожилое декольте, подвинувшись. – Садись к нам!

– Нэ-э, – ответил Лотар, – я на секундочку. Хотел сказать, ты здорово все делаешь. Я смотрел твой номер в последнюю пятницу, ужасно смешно, но и все верно, что ты говоришь. Насчет Европы и прочее. И за неделю до того, про социальных этих…

– Про социальных тунеядцев, – подсказал я.

– Вот именно, – кивнул он, – и про детей. Как это правильно! Дети – наше будущее. Ты молодец. Вот это я и хотел сказать.

– Спасибо, – ответил я. – Мне очень приятно. Нашему движению нужна любая поддержка. С большой радостью увидел бы среди наших сторонников и вашу уважаемую дочь.

На его лице вдруг вспыхнула ярость, но потом он громко рассмеялся и повернулся к дочке:

– Его вечные шутки. И так четко. Бьет именно туда, где болит.

Он еще раз постучал по столу:

– Чао, увидимся.

– Но вы же понимаете, она ему не дочь, правда? – спросило меня декольте, когда Лотар отошел.

– Я так и предполагал, – ответил я. – Дело, конечно, не в биологических причинах, но это невозможно с расовой точки зрения. Я думаю, он удочерил девочку. Я это всегда одобрял, ведь нехорошо, чтобы бедняжки росли в приютах, без родителей…