Заяц с янтарными глазами - Эдмунд де Вааль

Вот, значит, как все нужно делать. Теперь уже ясно, что в Остмарке — в Восточной марке Германского Рейха — с вещами следует обращаться бережно. Взвешивать каждый подсвечник. Пересчитывать все до одной вилки и ложки. Открывать все витрины. Не избегнут внимания и клейма на каждой фарфоровой статуэтке. Описание рисунка работы старого мастера будет сопровождаться ученым вопросительным знаком. Каждую картину ждет точный обмер. Ну, а пока эксперты изучают вещи, их прежним владельцам ломают ребра и выбивают зубы.

Евреи теперь значат меньше, чем их бывшая собственность. Цель — продемонстрировать, как нужно обращаться с вещами, как заботиться о них, а затем подыскать им подходящих германских хозяев. Цель — показать, как управлять обществом без евреев. Вена снова становится «опытной станцией, готовящей конец света».

Через три дня после того, как Виктор с Рудольфом выходят из тюрьмы, гестапо передает квартиру семьи Эфрусси в распоряжение Amt für Wildbach und Lawineverbauung — ведомства по борьбе с наводнениями и лавинами. Спальни превращаются в конторы. «Благородный этаж» дворца — апартаменты Игнаца с их позолоченными и мраморными потолками — передается в пользование Amt Rosenberg — ведомства Альфреда Розенберга, полномочного представителя фюрера по контролю над общим духовным и мировоззренческим воспитанием НСДАП.

Я представляю себе, как Розенберг — ухоженный, хорошо одетый — опирается на стол в стиле буль в выходящем на Ринг салоне Игнаца. Перед ним разложены бумаги. Его ведомство отвечает за координацию интеллектуальной деятельности в Рейхе, и работы у него очень много. Археологи, литераторы, ученые — все нуждаются в его разрешении. На дворе апрель. На липах листочки. Из трех его окон, за свежей листвой, видны флаги со свастикой на здании университета и на флагштоке, недавно установленном перед Вотивкирхе.

Когда Розенберг обосновался в своем венском офисе, у него над головой оказался тщательно зашифрованный Игнацем гимн сионскому торжеству евреев, символизировавший успех его долгой жизни, отданной ассимиляции: пышная, раззолоченная потолочная роспись, изображавшая увенчание Эсфири короной Персии. Над ним, слева, изображено уничтожение врагов Сиона. Но евреям на «Ционштрассе» жить уже не суждено.

Двадцать пятого апреля повторно открывают университет. По обеим сторонам лестницы, ведущей к главному входу, стоят студенты в кожаных шортах, ждущие прибытия гауляйтера Йозефа Бюркеля. Введена новая система квот: среди студентов и преподавателей университета евреев не должно быть более 2 %, студентам-евреям разрешается входить в здание лишь по специальным пропускам, из 197 преподавателей медицинского факультета 153 — уволены.

Двадцать шестого апреля Герман Геринг объявляет о начале кампании по «передаче богатств». Каждый еврей, имеющий более пяти тысяч рейхсмарок, обязан под угрозой ареста сообщить об этом властям.

На следующее утро гестаповцы приходят в банк Эфрусси. Они три дня изучают документацию. Согласно новым правилам (установленным тридцать шесть часов назад) бизнес для начала должен быть продан любым акционерам-арийцам. Кроме того, его следует продать со скидкой. Герру Штейнхаусеру, коллеге Виктора на протяжении двадцати восьми лет, задают вопрос: желает ли он выкупить доли евреев?

Со дня несостоявшегося плебисцита прошло всего шесть недель.

Да, говорит он в послевоенном интервью, рассказывая о своей роли в банке, разумеется, он выкупил эти доли. «Им ведь нужны были наличные для уплаты Reichsfluchtsteuer, налога на бегство из Рейха… Они предложили мне срочно выкупить свои доли, потому что это был самый быстрый способ получить наличные. А цена, которую Эфрусси и Винер получили за выход из бизнеса, была ‘совершенно адекватна’… Она составила 508 тысяч рейхсмарок… плюс, разумеется, 40 тысяч арианизационного налога».

Итак, 12 августа 1938 года «Эфрусси и компания» вычеркивается из реестра юридических лиц. В записях стоит одно-единственное слово: УНИЧТОЖЕНА. Спустя три месяца ее название меняется на Bankhaus СА Steinhausser. Под этим новым названием активы компании заново оцениваются, и на сей раз, при владельце-нееврее, стоимость их оказывается в шесть раз выше, чем была при евреях.

В Вене нет больше ни дворца Эфрусси, ни банка Эфрусси. Сама фамилия Эфрусси словно стерта из истории города.

Как раз в этот приезд я отправляюсь в венский еврейский архив — тот, что попал в руки Эйхмана, — чтобы уточнить кое-какие подробности одной записи о браке. Я пролистываю гроссбух в поисках Виктора — и вижу красный оттиск поверх его имени. На печати новое имя — «Израиль». Один из указов предписал всем евреям взять новые имена. И кто-то проделал немалую работу, прикладывая к каждому имени в списках венских евреев эти печати: поверх мужских имен ставилось «Израиль», поверх женских — «Сара».

Я ошибался: семья не вычеркнута из истории, а переименована. И почему-то именно это вдруг вызывает у меня слезы.