Белая голубка Кордовы - Дина Рубина

— А как иначе! — приговаривал дядя Сёма, необращая внимания на вопли мальчика, окатывая того кипятком, — чисты волосыбудут только от горачей, исключительно от горачей!

Надо было еще сопровождать дядю в ад: в тусклую кабинкупарной, из которой струями и клубами — только дверь откроешь — вываливалсяраскаленный пар. Дядя укладывался на одну из полок и там блаженно замирал, какстарая черепаха. А мальчик выскакивал, чтобы минут через двадцать, вдохнувпоглубже, нырнуть в раскаленное озеро пара, нащупать тряпичного мягкого дядюСёму и тащить его прочь, наружу…

После того как одевались и выходили из банного зала, дядяСёма с друзьями перемещались в просторную общую залу, где, помимопарикмахерской, была буфетная стойка с несколькими стоячими одноногимистоликами и висели две ослепительные картины: Шишкин, «Утро в сосновом бору», иРепин — «Бурлаки на Волге», досконально изученные мальчиком: дядя Сёма меньшечем часа на полтора возле столика не застревал — что может быть лучше«жигулевского» после баньки?

И впоследствии, когда Захар уже учился в художественнойшколе, он по памяти воспроизвел в наиточнейших деталях и ту и другуюпрославленные картины акварельными красками, так что преподаватель ЮрийПетрович Солонин, тот, что гнусавым голосом приговаривал на уроках: «Ты плох-тане делай, плох-та само получится…» — посмотрел на него долгим взглядом и понесобе картинки куда-то кому-то показывать, должно быть, в учительскую.

Был Юрий Петрович любителем поучительных притч и баек изжизни художников. В его рассказах Репин, Суриков, Шишкин и Айвазовский выходилибольшими затейниками, мудрыми озорниками, умельцами и хитрованами.

— …И служил молоденький Василий Иваныч Суриков вЕнисейском губернском управлении ма-аленькой сошкой, ничтожным канцелярскимподай-принеси. Бумаги на подпись губернатору носил. Тот на парня даже головы неподнимал, не замечал, и все тут! Э-э-э, подумал Василий Иваныч, — я тетакое смастачу, ты на меня таки глянешь, не удержишься. И нарисовал на каком-топрошении… муху! Обычную муху, как она есть: крылышки сквозные, лапкитонюсенькие… Подносит губернатору прошение с мухой, а тот: мах! — и ЮрийПетрович с брезгливой миной делал кистью руки смахивающий жест: — мах! Неулетает, чертовка! Что такое?! К листу она, что ли, прилипла?! Пошла, пошла,зараза!.. Не улетает! Как сидела, так и сидит. Только тогда поднял голову и вупор на парня взглянул. Разгляде-е-ел все-таки!

То ли под впечатлением этих рассказов о мастеровитыхшутниках, а может, самому в голову пришло — однажды Захар предложил КостеРогожину, который ужас как боялся экзамена по математике, для жалости разрисоватьего синяками и кровоподтеками.

И лично Юрий Петрович, сочувствуя парню, в тот день отпустилКостю лечиться. А когда тот, лукаво-торжествующий, явился домой, то с маманей, открывшейему дверь, приключилась истерика. «Не стану, не стану мыться! — счастливоповторял Костя. — Это ж какая выгода! Захарыч, вот тут кровищи мнеподбавь, а?!»

Так началась его художническая слава. В школе, бывало, наживописное членовредительство очередь выстраивалась: малевались до началауроков на широком подоконнике, в туалете. Тут же у Захара лежали на газетекраски и карандаши, в стакане стояли наизготовку две-три кисточки. Каждыйвыбирал себе увечье по своему вкусу, то, что считал наиболее убедительным.

— Следующий, — деловито говорил Захар, полощакисточку после изображения страшного кровоподтека.

— Глаз! — подобострастно просил «следующий». —Захарыч, нарисуй, шоб аж заплыл весь: нет мочи на доску зырить, и все!

А однажды старшеклассник, забежавший в туалет по малой нуждеи застрявший при виде этих живых фресок, вдруг с интересом спросил Захара:

— А носки умеешь изобразить? Я сегодня телку в киноведу, а дома двух одинаковых не нашлось, — и вытянул босую несвежую лапуиз растоптанного ботинка: — серые, а? в черный рубчик…