Человек с синдромом дна - Алина Витухновская

Еще о Мамлееве. Его я всегда воспринимала в контексте экзистенциализма, да что там экзистенциализма, самого Понимания Природы Вещей, как оно есть. Поэтому попытка вставить его в формат «России вечной», хоть и сам он этому немало поспособствовал, выглядит для меня ровно так же, как попытка вставить в этот формат Сартра или… Стивена Кинга. Нечто общее между этими авторами, безусловно, есть.

* * *

Распределенная нищета — помимо прочего это та социально-общественная ситуация в которой процветает «культ удовольствия». Удовольствие есть антитеза наслаждения. Ибо наслаждение всегда — Преступно. Что же касается Высших Ценностей — они Над как Удовольствием, так и Наслаждением. Сверх Высших Ценностей — только Я, Самость, Сверх-Я. Сверх же их — нет ничего. Такова иерархия.

* * *

Пока иные бежали от реальности в сладостные иллюзии, в убаюкивающие миры, я, напротив, стремилась погрузиться в нее, в самую нутрь, в сердцевину проявленного мира.

* * *

Язык — помимо прочего — репрессивная форма проявления бытия. Недаром было солгано — «вначале было слово». Конечно, вначале было не слово. Вначале была Боль. Или же — Понимание Природы Вещей. В стране победившей логократии, коей является Россия, слово репрессивно вдвойне. Вы заметили с каким поистине мазохистским удовольствием русские перешли на советский? Особенно это касается деятелей культуры, в коих, кажется, уже коряво-бюрократический агитпроповский посыл победил всякое здравомыслие.

* * *

Чтобы выпасть из матрицы (насколько возможно выпасть из нее в проявленном мире), надо всего лишь перестать страдать. Перестать страдать по тем поводам, по которым принято (предписано) страдать. Матрица, как и, собственно, общество этого не выносит. Все христианство — отсюда.

* * *

Хотела бы я выжить в апокалиптическом мире? Нет, пожалуй, нет. Вряд-ли я бы предприняла активные усилия к поддержанию собственного существования. Постапокалиптический мир — это уютный мир — для подобных мне. Мир, где отсутствует социум, и, соответственно, социальная конкуренция. Это — своего рода неорелигиозный конструкт. Но — «ваш бог мертв». Следовательно, борьба исчерпана. И бытие конечно.

* * *

— Действительно, по языковой репрессивности вас можно сравнить с Хайдеггером. М.Х. старательно очищает смыслы от метафизической загрязненности, которую постоянно производит обывательское сознание, выражая философскую готовность положить жизнь на борьбу с этой ветряной мельницей. А.В. же, утверждая безбытийное Я, уже сама становится метафизической ветряной мельницей. (с)

— Некто (или нечто), не владеющее Силовым Ресурсом для преодоления бытия — всегда остается ветряной мельницей, каким бы смыслом (даже предельной истиной) оно не обладало. Собственно, и само бытие — ветряная мельница профанной витальности. (А.В.)

* * *

Что происходит с «героем», когда ему вдруг наскучит публика? Естественное. Он превращается в Монстра (по-вашему — в сверхчеловека). Но, на деле же — в самого себя. Герой — понятие сугубо социальное, политическое. И метафизическое лишь в той мере, в которой политика есть проявление метафизики. Итак, герой обретает подлинность лишь скинув бремя общественной нагрузки.