Уцелевший - Чак Паланик

«Электричества нет, вода не течет, — говорит Адам. — Так же, как в нашем детстве».

Мы сидим на заднем крыльце, свесив ноги с края, к пролетающей внизу дороге. Порывы ветра приносят к нам дизельную вонь.

В правоверческом церковном округе, говорю я Адаму, люди жили простой и насыщенной жизнью. Мы были непоколебимыми и гордыми людьми. Наши воздух и вода были чисты. Наши дни проходили с пользой. Наши ночи были абсолютны. Вот что я помню.

Вот почему я не хочу возвращаться назад.

Там не будет ничего, кроме Национального Санитарного Могильника Чувствительных Материалов имени Тендера Брэнсона. Как это будет выглядеть — сваленные в кучу годы порнографии со всей страны, присланные туда сгнивать — я не хочу видеть в первую очередь. Агент объяснил мне методику. Тонны грязи, самосвалы и заполненные бункеры, мусоровозы и крытые товарные вагоны, полные грязи, прибывают туда каждый месяц, и там бульдозеры распределяют все это метровым слоем на площади в двадцать тысяч акров.

Я не хочу видеть это. Я не хочу, чтобы Адам видел это, но у Адама всё ещё есть пистолет, и рядом со мной нет Фертилити, чтобы сказать, заряжен он или нет. Кроме того, я уже привык получать распоряжения насчет того, что мне делать. Куда идти. Как действовать.

Моя новая работа — слушаться Адама.

Поэтому мы возвращаемся в церковный округ. В Большом Острове мы украдем машину, говорит Адам. Мы прибудем в долину как раз к рассвету, предсказывает Адам. Всего лишь через несколько часов. Мы приедем домой воскресным утром.

Мы оба смотрим в темноту позади нас, и всё, что мы потеряли, так далеко. Адам говорит: «Что еще ты помнишь?»

Всё в церковном округе всегда было чистым. Дороги всегда были в хорошем состоянии. Лето было долгим, а дождь шел каждые десять дней. Я помню, что зимы были спокойные и безмятежные. Я помню, как мы сортировали семена ноготков и подсолнечника. Я помню, как мы рубили лес.

Адам спрашивает: «Ты помнишь мою жену?»

Вообще-то нет.

«В ней и нечего вспоминать,» — говорит Адам. Пистолет в его руках, лежащих на коленях, а то я не сидел бы здесь. «Это была Бидди Глисон. Мы должны были быть счастливы вместе».

До тех пор, пока кто-то не позвонил в полицию и не дал старт расследованию.

«Мы должны были родить дюжину детей и делать на них барыши,» — сказал Адам.

До тех пор, пока шериф графства не пришел туда и не попросил документы на каждого ребенка.

«Мы должны были состариться на той ферме, проводя каждый следующий год так же, как и предыдущий».

До тех пор, пока ФБР не начало расследование.

«Мы оба должны были стать церковными старейшинами когда-нибудь,» — говорит Адам.

До Отправки.

«До Отправки».

Я помню, что жизнь в окружной долине была спокойной и мирной. Коровы и куры гуляли свободно. Белье вывешивалось на улице на просушку. Запах сена в сарае. Яблочный пирог, охлаждающийся на каждом подоконнике. Я помню, что это был отличный образ жизни.

Адам смотрит на меня и вертит головой.

Он говорит: «Вот насколько ты глуп».

Как Адам смотрится в темноте — это то, как я бы выглядел, если бы со мной не случился весь этот хаос. Адам — тот, кого Фертилити назвала бы образцом для меня. Если бы меня никогда не крестили и не отсылали во внешний мир, если бы я никогда не становился известным, и мои пропорции не изменялись бы, тогда это был бы я с простыми голубыми глазами Адама и чистыми светлыми волосами. Мои плечи были бы квадратные и обычного размера. Мои наманикюренные руки с прозрачным лаком на ногтях были бы его сильными руками. Мои растрескавшиеся губы были бы как у него. Моя спина была бы прямая. Мое сердце было бы его сердцем.

Адам смотрит в темноту и говорит: «Я уничтожил их».

Уцелевших правоверцев.

«Нет, — говорит Адам. — Всех их. Весь семейный округ. Я вызвал полицию. Однажды ночью я ушел из долины и шел до тех пор, пока не нашел телефон».

На каждом правоверческом дереве были птицы, я помню. И мы ловили речных раков, привязывая глыбу жира к леске и забрасывая его в ручей. Когда мы вытягивали его назад, жир был облеплен раками.

«Должно быть, я нажал ноль на телефоне, — говорит Адам, — но я попросил шерифа. Я сказал кому-то, кто ответил, что только один из двадцати Правоверческих детей имеет свидетельство о рождении гос.образца, я сказал ему, что Правоверцы скрывали своих детей от властей».

Лошади, я помню. У нас были стада лошадей, чтобы пахать и тянуть повозки. И мы называли их по мастям, потому что грешно было давать животным имена.

«Я сказал им, что Правоверцы плохо обращались со своими детьми и не платили налогов с основной части своих доходов, — говорит Адам. — Я сказал им, что Правоверцы ленивые и беспомощные. Я сказал им, что для Правоверческих родителей их дети были их доходом. Их дети были движимым имуществом».

Сосульки, висящие на зданиях, я помню. Тыквы. Урожайные костры.

«Я дал старт расследованию,» — говорит Адам.

Пение в церкви, я помню. Стёганые одеяла. Подъем сарая.

«Я ушел из округа той ночью и никогда не возвращался назад,» — говорит Адам.

Нас лелеяли и о нас заботились, я помню.

«У нас не было никаких лошадей. Пара цыплят и свиньи — вот и всё хозяйство, — говорит Адам. — Ты был все время в школе. Ты просто вспоминаешь то, что тебе говорили о жизни Правоверцев сто лет назад. Черт, сто лет назад у всех были лошади».

Счастье и чувство принадлежности, я помню.

Адам говорит: «Не было черных Правоверцев. Правоверческие старейшины были кучкой расистов, сексистских белых рабовладельцев».

Я помню чувство безопасности.

Адам говорит: «Всё, что ты помнишь, неправда».

Мы были ценимы и любимы, я помню.

«Ты помнишь ложь, — говорит Адам. — Тебя выкормили, обучили и продали».

А его нет.

Нет, Адам Брэнсон был первым сыном. Три минуты, они создали эту разницу. Ему должно было принадлежать всё. Сараи и цыплята и ягнята. Мир и безопасность. Он бы унаследовал будущее, а я был бы трудовым миссионером, стригущим газон и стригущим газон, работа без конца.

Темная ночь Небраски и быстро пролетающая дорога и фермы вокруг нас. Одним хорошим толчком, говорю я себе, я мог бы удалить Адама Брэнсона из моей жизни по-хорошему.

«Среди того, что мы ели, не было почти ничего купленного во внешнем мире, — говорит Адам. — Я наследовал ферму для выращивания и продажи детей».

Адам говорит: «Мы даже переработкой не занимались».

Так вот почему он вызвал шерифа?