Тысяча акров - Джейн Смайли

Не стану врать: наша мать была самой обычной, не отличалась ни красотой, ни умом, ни происхождением. Лучше всего она умела не выделяться. Состояла в дамских клубах, ходила в церковь, обменивалась выкройками. Дом держала в чистоте и нас растила так же, как и соседи: заставляла уважать отца, особых чувств не проявляла и нашими не интересовалась. Ее волновало только то, что мы сделали или не сделали: домашние задания, хозяйственные работы, помощь в готовке и уборке. Она допускала, что наше отношение к этим обязанностям может колебаться как своеобразный детский барометр, независимо от нее, как следствие смены неких «фаз».

С младенчества нам давали понять, что весь дом, до последней мелочи, принадлежит ей: она отвечает за него, и навредить ему значит навредить ей. Помню, Кэролайн года в три нашла мамину помаду и изрисовала ей всю стену в коридоре на втором этаже. Не делая скидку на возраст маленькой шалуньи и даже не думая винить себя за оставленную без присмотра косметику, мама сильно отшлепала Кэролайн со словами: «Нельзя трогать мамины вещи! Нельзя рисовать на маминых стенах! Кэролайн – очень плохая девочка!» Даже наши вещи принадлежали не нам, а матери. За каждую сломанную игрушку и порванную одежду нас ждало наказание, призванное, я так полагаю, научить нас контролировать себя. Беспечность была столь же предосудительна, как умышленный проступок или непослушание.

У мамы была своя история: она закончила школу в Рочестере, в Миннесоте, и успела один год отучиться в колледже в Сидар-Фолс. Чтобы хоть как-то прикоснуться к этой истории, мы залезали в платяной шкаф, узкий и глубокий, с овальным витражом в дверце. Штанга для одежды тянулась через весь короб, единственная полка была наверху, над окошком. Стена, у которой стоял шкаф и к которой с другой стороны, в соседней комнате, был приставлен еще один такой же, почему-то до потолка не доходила и завершалась нелепой дубовой панелью. Внутри шкафа висел розовый чехол для обуви, который вечно шлепал об дверцу, когда ее открывали. Каждая туфля лежала в отдельном кармашке, каблуком наружу. У мамы было семь пар на высоких каблуках, их мы с Роуз пересчитывали всякий раз, заглядывая внутрь. На дне шкафа стояли две круглые шляпные коробки, в каждой по четыре-пять шляп, украшенных цветами, фруктами и вуалями. В тех же коробках хранились корсеты со стальными стержнями с перламутровыми головками и шелковой подкладкой. С благоговением мы доставали их и прикладывали к себе, прекрасно осознавая: если проткнем себя насквозь, то будем сами виноваты.

Платья были прохладные на ощупь. Если встать под них, зарывшись лицом в юбки, в нос ударял запах пыли, камфорных шариков, одеколона и талька. Мамино настоящее отмерялось передниками (она меняла их каждый день), но в прошлом она носила узкие юбки, пышные юбки, юбки-клеш, баски, встречные складки, вытачки, карманы с надушенными носовыми платками, подплечники, воротники-стойки, кулиски, пряжки, пуговицы, обтянутые тканью – целый модный каталог восхитительных вещей с не менее восхитительными названиями. Наряды в шкафу, уже тогда вышедшие из моды (слишком узкие и высокие для послевоенного стиля «нью лук»), опьяняли нас с Роуз бесконечными возможностями – не для нас, для мамы, – несомненно, упущенными, но все еще осязаемыми, стоило забраться в шкаф, закрыть дверь и сесть, скрестив ноги, в солнечном луче с пляшущими пылинками. Это были, пожалуй, единственные мамины вещи, с которыми она не запрещала нам играть: мы не путались под ногами и обращались с ними как со священными реликвиями.

Теперь, когда мне хочется почувствовать любовь к матери, я вспоминаю шкаф и ее снисхождение к нашим играм. Конечно, при этом я вспоминаю и Роуз, мою неизменную спутницу под юбками, которой я осторожно прикалывала корсеты, примеряла шляпки и брала под руку, представляя нас шикарными дамами в шикарном магазине.