Нецелованный странник - Аякко Стамм

– Не торопись, путник, ибо неправеден путь твой!

Тень настигла, приблизилась, поравнялась с идущим и, чуть обогнав, остановилась, преградив дорогу.

– Кто ты? – спросил опешивший от неожиданности Иуда.

Человек, стоящий теперь перед ним, – а это был именно человек из плоти и крови, а не бесплотный дух, как показалось вначале, – оправил спутавшиеся от ветра и быстрой ходьбы полы широкой одежды, стряхнул с неё дорожную пыль, жадно глотнул воздуха, восстанавливая дыхание, и строго посмотрел прямо в глаза путнику.

– И зачем ты преграждаешь путь мне? Или я не иудей в земле моей – пределе Иудином? – первоначальная оторопь прошла, Иуда снова чувствовал в себе силу и уверенность. – Или не волен я идти, куда хочу? И почём ты знаешь, что нет правды в пути моём? Кто дал тебе власть останавливать и обличать меня? Кто ты, спрашиваю я тебя, чтобы указывать мне?

– Кто я? – лицо человека вдруг преобразилось, утратив строгое выражение, глаза подобрели, вспыхнули игривыми искорками, губы расплылись в сладчайшей улыбке, обнажив два ряда ровных жемчужно-белых зубов, среди которых засверкал ровными гранями алмазный клык.

– Да, кто ты? Отвечай мне, если ты добрый человек и пришёл с миром. Или отойди с дороги, ибо мне некогда.

Иуда окончательно взял себя в руки и сделал, было, движение вперёд, чтобы обойти неожиданно возникшую преграду. Но снова был остановлен навязчивой фигурой, угадавшей его намерение.

– Я старинный друг твоего деда, – Иуда замер, так и не сделав шаг, – помню ещё твоего отца, так рано оставившего этот мир. И тебя я знаю, – теперь он уже не пытался уйти, но внимательно слушал незваного собеседника, – ещё с тех пор, когда ты мальчишкой-сорванцом метал камни из пращи, стараясь угодить в огромный раскидистый дуб, что растёт до сих пор на пустыре за вашим домом. Хи-хи. Ох, и живой ты был ребёнок, великий фантазёр и выдумщик. Так играл в юношу Давида, сокрушающего великана Голиафа! Это что-то! Ой, да разве только это?! Так уморительно изображал ты серьёзность на своём личике, морща лобик и хмуря бровки… Ох, хи-хи-хи… Это ты так представлял мудрого Соломона, разрешающего каверзно запутанные дела. Ох, хи-хи-хи… Если бы ты мог только видеть себя со стороны, хи-хи-хи… Мы с твоим дедом подолгу наблюдали за тобой, за твоей игрой, твоими фантазиями…

Иуда слушал. Нахлынувшие вдруг воспоминания окончательно остудили его пыл. Он уже никуда не старался уйти, напротив, пристально вглядываясь в черты незнакомца, пытался воскресить в памяти милые сердцу события детства. А воскресив отдельные эпизодические моменты, искал в них того, кто сейчас говорил с ним, живописуя, срывая завесу забвения с всё новых картин, всплывающих в памяти, расцвечивая, наливая их свежими, живыми красками.

– Ты, конечно, не помнишь меня, – будто бы прочитал иудины мысли незнакомец. – Ты был ещё так мал и так увлечён своими фантазиями, а я ещё так молод и полон сил. Не то, что сейчас. Годы, сын мой, не игрушка. Не мы ими, а они играют человеком, как кошка с мышкой, преследуя, изматывая различными поприщами, то возвышая тебя над другими людьми и над самим собой, то сокрушая, опуская на самое дно человеческого бытия, то снова окрыляя, помогая взлететь, чтобы в очередной раз низринуть ещё ниже. И неизменно ведут к закономерному, неизбежному концу, одинаковому для всех, и летающих, и ползающих. Вот и дед твой ушёл так печально. Да. Мы с ним были большими друзьями…. Он гордился тобой, предугадывал в тебе что-то большое… значительное… даже великое…

Иуда совсем размяк от воспоминаний, убаюкиваемый вкрадчивым, ласкающим слух голосом собеседника. Он увлекал его всё дальше в благодатную страну грёз и детских фантазий, как сбывшихся, так и тех, коим никогда уже не осуществиться. Иуда и не заметил, как оказался сидящим со своим новым попутчиком на обочине дороги в тени раскидистой смоковницы. Снова налетел неутомимый ветерок, заиграл, шелестя листьями в ветвях дерева, запел весёлую песню о тайных загадках иных краёв, в коих ему посчастливилось побывать.