Культурный герой - Юлия Зонис

Весь день раздавались взрывы

за монастырской стеной.

Монашки на воздух взлетали

одна за одной.[1]

Спайк Миллиган

Великого Инквизитора некогда звали Карлсоном. Он жил на крыше, у него было шесть пальцев на левой руке (на правой — четыре и перепонка), моторчик и деревянный дружок Пиноккио по прозвищу Малыш. Сейчас остались только пальцы. Карлсон сидел у Пруда, в Котором Герасим Утопил Муму, и играл грустную мелодию на потыренной у Марсия свирели. Мелодия называлась «Плач малютки-инопланетянина». В пруду поплескивала змеями Медуза и отражались редкие и некрупные звезды.

Карлсону в некотором роде не повезло с рождения. В госпитале сестер-бенедиктинок, куда угодила не доносившая его два месяца матушка, шестипалого младенца с моторчиком приняли, естественно, за Онтихреста. Матери сказали, что дитя скончалось при родах. Суровая настоятельница решила, что если отпрыска нечистого с младых ногтей воспитывать в строгом духе католической церкви, то и вреда с него будет немного. Возможно, даже польза. Так, Карлсону запрещали летать, кроме тех случаев, когда надо было доставить корзину яблок из сада прямиком к столу настоятельницы. Или когда сестры предлагали метнуться в круглосуточный за сигаретами и бухлом. Распевать песни, лазать по крышам, ловить голубей и стрелять из рогатки мальчику тоже не разрешали, зато требовали заучивать наизусть псалмы и знать имена всех апостолов. Псалмы Карлсон, впрочем, даже любил, поскольку с детства был музыкален. У него был чудный голос. Петь в хоре ему, конечно, не разрешалось, но Карлсон прятался в закутке за бесконечно манящими трубами органа и тихонько подпевал. Голос Карлсона был настолько хорош, что послушать хор бенедиктинок съезжались издалека.

Когда Карлсону исполнилось семь лет, мать-настоятельница сочла, что дальнейшее проживание его в сугубо женском монастыре непристойно, и мальчишку отдали в военную школу. Я бы в летчики пошел, подумал обрадованный Карлсон, когда суровый дядька в погонах протолкнул его на заднее сиденье старенького «форда». Позади остались монастырь, и мать-настоятельница с крупным носом, и орган, и «Отче наш» семь раз после обеда, и горгульи по стенам, и распятый Христос под куполом. Горгулий Карлсону было жалко. С горгульями он успел подружиться и узнать многое о дождевых стоках и об охоте на голубей.

Военная школа оказалась еще хуже монастыря. Во-первых, Карлсона дразнили пончиком, жирнягой, толстожопым и чмошником. Во-вторых, он оказался последним на построении, самый маленький на своем курсе. В-третьих, никаких полетов не было, а надо было ползать под колючкой в грязи. Колючка цеплялась за пропеллер, и полосу препятствий Карлсон всегда заканчивал последним. За это его не брали ни в одну команду и вообще никуда не брали. И иногда мочили в сортире башкой.

Поэтому, когда их повезли с экскурсией на военную базу НАТО в Албании, Карлсон сбежал. Он поселился на задворках базы, недалеко от забора. Забор охраняли бегающие по периметру овчарки, но с ними мальчик быстро подружился. Вечерами он любил посиживать на вращающейся антенне радара и поигрывать на губной гармошке. С наблюдательной башни он, в своем длинном не по росту хэбэ, казался особенно толстым и растрепанным вороном. Подружился он и с сарычем Виктюком, злой и вечно голодной птицей, охраняющей базу от голубей, а больше всего — со старым списанным Апачем. Вертолет обучал его военной премудрости намного успешней, чем ефрейторы в академии. Рассказывал, как рассыпаться при приближении вертушек противника, как заходить в хвост, соблюдать преимущество в высоте, опасаться ушастых КА и острозубых Мигов, плеваться ракетами, обманывать радар, как отрадно опрастываться напалмом над камбоджийскими джунглями. Карлсон слушал с восхищением. Ему тоже хотелось бы опростаться напалмом. А поскольку камбоджийских джунглей он не видел никогда, воображение рисовало ему монастырский сад и мать-настоятельницу, с визгом перебегающую от горящего ствола к стволу.