Поезд пишет пароходу - Анна Лихтикман

Сумок и чемоданов было обычно пять или шесть. Пока добирались до вокзала, их постоянно пересчитывали, называя при этом почему-то «места». Так и говорили, не «у нас пять сумок» а «у нас пять мест». Дядя время от времени делал необычный для него оперный жест: клал руку на грудь, и мы с двоюродным братом знали: там, в нагрудном кармане, билеты на поезд. Билеты — маленькие прямоугольники из твердого коричневого картона. Где-то мы видели и другие: бумажные, зеленоватые, с величавыми пейзажами, окаймленными имперским вьюнком. Вот они выглядели очень веско: уже не как билеты, а как настоящие железнодорожные деньги.

На пляже мама читала «Планету людей» Экзюпери, песок попал между страницами, с тех пор книгу было не закрыть — топорщилась веером. Как-то, пробираясь к воде между чужих подстилок, наступил на тлевший окурок — больно было, словно пчела ужалила, но я почему-то постеснялся рассказать об этом взрослым. Как-то, уходя с пляжа, потерял мокрые плавки; мы возвратились, нашли какую-то мокрую тряпку; оказалось — это они и есть, плавки, только их не узнать: рыжие, вывалялись в песке. Стоя по пояс в воде, заметил, что у самых ног клубится и распускается в воде старая газета. Протянул к ней руку, но не смог подцепить, и вдруг тугое и сильное хлестнуло по коленям. Это была гигантская камбала — уплыла на глубину. Иногда море было грязным: щепки, пластик, куски медуз… Почему-то противно не было, только вздрагивал, когда сзади, как что-то живое, касалась кожи подплывшая апельсиновая корка. А вот сидеть на остывшем песке брезговал. Ходил вдоль мусорной кромки: снова щепки, медузы и словно что-то человеческое, неприличное — коричневые водоросли, свалявшиеся в колтуны. Когда темнело, всех просили уйти с пляжа, и по берегу гулял пограничный прожектор.

Мои воспоминания, как тот прибрежный мусор — никчемный и легкий, равномерно раскиданный по кромке прибоя. Скажи мне тогда кто-нибудь, что придет день и они станут единственным моим богатством, я рассмеялся бы этому человеку в лицо. Но самое гадкое из всего, что делает с тобой горе, — оно заставляет судорожно оглядываться и хвататься за поклажу. То и дело я начинаю, как тогда, на вокзале, пересчитывать места. Один, два, три…

Если бы не четкий почерк Даниэля, я, наверное, не осилила бы ни строчки. Запись, открытая наугад, давалась мне нелегко, чернила почти сливались с бумагой. Там были чужие поезда и пароходы, чужая жизнь — законная добыча призраков, не имеющих собственной судьбы.

…

Дежурный в отделении полиции был похож на тугой баклажан, только что снятый с грядки: лоснился таким же овощным матовым блеском.

— Чем могу помочь?

— Добрый вечер. Я из «Чемпиона».