Зимняя вишня - Владимир Валуцкий

Скрипели колеса, дремали воины в седлах. Блестело неподвижное закатное солнце на шлеме Ромуальда.

Бенедиктус подъехал к Даниилу, и их кони пошли рядом.

— Восьмой раз вожу послов на Русь — и никогда дорога не была такой спокойной, — сказал Бенедиктус. — Печенеги поумирали от жары, а разбойники лежат в тени и не помышляют о разбое. Благодать. «Чему печалиться слуге, когда подкован конь, — пропел Бенедиктус, прихлебнув из фляги. — И близок дом, где в очаге всегда горит огонь…» Но тебя, я вижу, ничего не радует. В унынии — грех.

— Всяк радуется своему и по-своему, — отозвался Даниил.

— Тоже правда! — воскликнул Бенедиктус, довольный, что выпала возможность поболтать. — Отпустим же им грехи — завистникам, гордецам, корыстолюбцам — и оставим им их радости! Кесарю — кесарево. А Бахусу — бахусово! Ибо, когда я пью, я добр, а из этой позиции еще интереснее наблюдать, что есть человек.

Даниил слушал вежливо, но не для диспута были его мысли, и далеки они были отсюда.

— Сего никому не дано знать, кроме Создателя, — кротко ответил он.

— Да нет, — возразил Бенедиктус, — и мы, грешные, любопытствуем. Лезем не только в душу, но и в тело — посмотреть, что там внутри, скажем, какого цвета кровь… И хоть давно убедились, что зеленой она не бывает, — продолжаем им пускать ее из жил ближних.

— За это карает небо, но не мы.

Бенедиктус помолчал, вздохнул разочарованно.

— Броня у тебя покрепче, чем у нашего славного рыцаря, — кивнул он на закованного в латы Ромуальда. — Жаль, Даниил… Я полагал, что двум самым умным в этом стаде есть о чем поговорить. — Он с сожалением заглянул в опустевшую фляжку. — Но тебе предпочтительней штудировать придворный этикет с дочерью твоего сюзерена…

— Прости, Бенедиктус, — перебил Даниил мягко, но решительно. — Говори, пожалуйста, тише. Княжна уснула.

Бенедиктус перевел взгляд на повозку. Анна и правда спала, уронив рыжие пряди на книгу.

— Алла-а-а! — вдруг донеслось спереди из-за придорожного кустарника. — Алла, бисмилла-а! Ай, алла-а…

Даниил замер, прислушиваясь, Шалиньяк тоже привстал на стременах. Воины разом ближе придвинулись к возку.

Ромуальд, чрезвычайно оживившись, выхватил меч и галопом пустил коня на крик. Злат хотел последовать за рыцарем, но Бенедиктус остановил его:

— Погоди, дай бедняге наконец свершить свой подвиг.

Через минуту за кустарниками путникам открылась стоящая у речки двухколесная арба, запряженная ослом. Подле нее Ромуальд цепко держал за бороду человека в шароварах и чалме.

— Что за несчастная судьба! — вопил бородач, простирая руки к подъезжавшим. — Стоит любому странствующему рыцарю увидеть сарацина, как он тут же хватает его за бороду… И все говорят — отдай гроб Господен! А откуда он у бедного сарацина, разве я его брал?

— Кто ты такой? — спросил Шалиньяк.

— Бедный сарацинский купец, везу в Регентсбург шелк и амбру. Остановился для вечернего намаза… Добрая госпожа! — упал он перед Анной на колени. — Не знаю имени и титула… разреши ехать под охраной твоих лучезарных рыцарей! Иначе бедному сарацину снова не миновать беды!

Анна подумала, поглядела на Роже, потом на Даниила, выпрямилась и простерла руку — как делал ее отец на судилищах в Киеве:

— Пусть едет!

Ромуальд разжал руку и смущенно отъехал в сторону.

— Да продлятся дни твои, мудрая госпожа! — быстро закланялся купец. — Да не меркнет свет очей твоих!.. И вот так от самой Палестины, — пожаловался он Бенедиктусу, влезая на арбу.

Анна глядела на Даниила.

— Я поступила по своему назначению, Даниил?

— Ты поступила по-королевски. Ибо сказано: благословен будет владыка милосердный.

Анна сдержала довольную улыбку. Рыцари и воины разошлись по своим местам, и снова под скрип колес кавалькада тронулась в путь.

В зеркале горного озера плавала полная луна, и лик ее временами покачивался от всплесков сонной рыбы. Маячили в тумане фигуры франкских воинов у заветного возка, торчали оглобли распряженной сарацинской арбы.

В стороне от засыпающего лагеря Даниил совершал молитву. Но невольно, как ни погружался Даниил в святые, успокоительные слова, слух его ловил доносившиеся от полозки девические шепоты.

В повозке, устланной мехами, Янка взбивала подушку, готовя Анне ночлег.

— …а бывает, — слышался Даниилу шепот Янки, — женщина не хочет, чтобы у нее появился ребенок, — и тогда нужно найти зернышко, которое нес муравей, завернуть его в кожицу финика, что привозят нам греки, и привязать к голове…

— Какая женщина не захочет ребенка?.. — отзывался Янке удивленный шепот Анны. — Вот если женщина хочет ребенка, а его все нет…

— Это еще проще. Нужно убить кролика и смешать его мозг с жиром молодого гуся…

Даниил горячее зашептал молитву, но не творилась молитва. Уходили последние остатки благодати из души, уходил покой, и на место его вползала тоска, и сердцем вновь овладевало скорбное томление. Даниил закрыл руками уши, но не легче от этого стало его душе.

Так простоял он на коленях долго, а когда отнял от ушей руки, шепотов уже не было слышно. Он поднялся и подошел к повозке. Анна спала, но место Янки рядом с ней было пусто. С берега озера послышались плеск и тихий смех. Даниил раздвинул ветви кустов и вгляделся. На лунном мелководье темнели две обнаженные фигуры, Янка и Злат со смехом кружили друг вокруг друга, и змеями кружилась за ними нарушенная водная гладь…

Даниил глядел, не в силах оторвать глаз от этой дьявольской, греховной пляски. Но был еще Бог в нем, и отвел глаза Даниила от озера, и вернул силы расслабленной плоти.

Даниил возвратился к повозке, вынул меч и, воткнув его перед собой в землю, сам опустился рядом. Анна продолжала спать, по-детски уложив щеку на ладошки. Локон ее волос шевельнулся от набежавшего ветерка, приподнялся и сонно лег обратно.

Теплые зефиры ласкались к его милой, на нее ласково смотрели звезды с неба. Слаще меда было ее ровное дыхание, вся прекрасная юная душа ее светилась на спящем лице… Чем он еще мог одарить ее, кроме тайной своей любви, чем уберечь, кроме вечной преданности, чтобы никогда не коснулись ее беда и тоска, чтобы никогда не померк этот чистый свет ее души?

В своих мыслях Даниил не сразу заметил подсевшего к нему сарацинского купца. Позевывая, тот посидел немного, потом лениво замурлыкал протяжную восточную мелодию.

— Это очень старая песня, — прервав пение, пояснил купец. — И поется в ней о том, что прекрасней всего в мире.

— О чем же?

— «Темная ночь навевает желание, луна освещает ложе из роз, и соловьи поют в сердцах влюбленных». Хочешь, научу тебя этой песне?

— Я не пою таких песен, — помолчав, отозвался Даниил.