Центр тяжести - Алексей Поляринов

[молчит]

Давай сделаем паузу. Я устала.

* * *

Работает? Хорошо.

С Караташем я познакомилась на выставке гиперреалистов. Меня туда Саша отвела.

Это не псевдоним, он по паспорту Караташ. Турецкие корни. В это сложно поверить, глядя на его фото: весь бледный, кожа на лице розовая и полупрозрачная, как у аксолотля. Одет всегда с иголочки – только черное и белое. Белая рубашка застегнута на все пуговицы. Ни пятнышка, ни складочки – оживший фотошоп. Такой персонаж из ранних фильмов Тима Бертона. Это было очень забавно, особенно в контрасте с Сашей, которая одевалась так, словно собиралась клеить обои или красить заборы: красно-белая рубашка в клетку навыпуск, рукава закатаны до локтей, красная бандана и дырявые джинсы – обычная для нее форма одежды. Пунктирные татуировки на запястьях, идущие вверх к локтевым сгибам. Девушка-маляр.

Так вот, мы пошли на его выставку. В смысле, на выставку Караташа.

Один из экспонатов мне особенно запомнился – старая, ржавая телега, до краев наполненная отрезанными, прости-господи, человеческими ногами и руками. Точнее – их макетами, конечно. Детально прорисованными, изготовленными из пенолатекса, полиуретана и синтетической смолы макетами человеческих ампутированных рук и ног. Бля, жуткое зрелище. Даже для специалиста по пластическому гриму – как сказала Саша: «Болезненно подробная детализация».

– У меня была идея добавить еще и запах и как-то привлечь мух, но куратор выставки уперся – и ни в какую, – сказал Караташ. – В следующий раз обязательно сделаю.

Я подошла к табличке. Инсталляция называлась: «Задний двор военного госпиталя».

– Ну как тебе? – спросила Саша, когда мы вышли из галереи и уже прогуливались по набережной.

– Жуть.

Она засмеялась.

– Да, в этом весь смысл. Паша – хороший, он, как Дэмиен Херст, совершенно поехавший. Если бы не Уголовный кодекс, он бы и настоящих человеческих рук туда накидал. Впрочем, не сомневаюсь, что так он и сделал – наверняка контрабандой подкинул туда пару-тройку настоящих обрубков. Ты, кстати, знаешь, что по нашим законам ампутированные конечности запрещено сжигать в крематориях?

– Почему?

Она пожала плечами.

– Россия, – сказала так, словно это все объясняет. – Поэтому медработники подбрасывают ампутированные руки и ноги в гробы к умершим бездомным. Представь только: хоронят какого-нибудь безымянного бомжа, и в ноги кладут ему еще парочку рук и ног, только чужих. Изначально Паша делал эту свою инсталляцию именно для того, чтобы привлечь внимание к этой идиотской бюрократической яме, но потом заигрался, и, эмм, получилось вот это.

– Слушай, давай сменим тему, а то меня подташнивает уже.

Домой идти не хотелось, но погода портилась, поднялся сильный ветер, и мы свернули в ближайший кинотеатр. Ходить в кино с киношником – это отдельный аттракцион: они всегда комментируют происходящее на экране: грим, монтаж, сюжетные дыры. В любой другой ситуации меня бы это раздражало, но Саша всегда так интересно рассказывала о съемочном процессе, что ее метакомментарии часто были интереснее самого фильма. В тот день нам повезло – сначала мы попали на какой-то тупорылый гангстерский, прости-господи, боевик с Райаном Гослингом, ну, знаешь, из тех, где бандит с десяти метров палит по герою из автомата Томпсона и не может попасть, а потом злодей вместо того, чтобы добить поверженного героя, толкает долгую речь, дожидаясь, пока герой очухается и прикончит его. Такие штуки. Следующим в расписании значился «Престиж» с Кристианом Бейлом – в рамках ретроспективы фильмов Кристофера Нолана, – и мы пошли и на него тоже. Саше фильм понравился, а я была в ярости. Помню, мы вышли из кинотеатра и, шагая по Фрунзенской набережной, спорили о том, какие именно сценарные приемы допустимы в кино. Я утверждала, что близнецы и двойники – это ужасное клише еще со времен Уилки Коллинза; Саша была не согласна: любое клише можно обыграть и обновить, утверждала она, тут важен талант и подход.

Небо и без того цвета мокрого алюминия стало темнеть, с севера наползали тучи. Ветер – холодный, лютый – рвал плащи с прохожих и поднимал пыль с асфальта. Настоящая пыльная буря. Осенние листья, обрывки газет – все взмыло в воздух. В глаз мне попала соринка, Саша за руку отвела меня в сторону, в подворотню, под арку. Минуту оттягивала мне левое веко, искала соринку. Сосредоточенно, с видом гроссмейстера, обдумывающего важный ход. Мы почти касались носами.

– У тебя изо рта клубникой пахнет, – сказала я.

Она как-то странно на меня посмотрела. Убрала прядь волос с лица, взяла за подбородок. И вдруг поцеловала.