Исповедь старого дома - Лариса Райт

Теперь Серж должен был приехать с какой-то машиной. Мама была веселая, словно порхала по дому, хватала вещи (Анины вещи), бросала их в чемодан и даже что-то напевала. Потом вдруг остановилась посреди комнаты, обернулась к дочери и цыкнула недовольно:

— Что стоишь как вкопанная? Давай собирайся!

— Куда собираться-то, Аль? — вышла из оцепенения бабушка.

— В Москву. Какие же вы непонятливые!

Анино сердце сильно заколотилось. Она вихрем пронеслась по дому, хватая скакалки, мячи и кубики и бросая их в чемодан, а потом застыла в углу, прижав к груди единственную свою мягкую игрушку. Его звали Бобик. У него было надорвано одно ухо, а правая пуговица глаза болталась на длинной ниточке. Но он был самым лучшим и самым любимым, потому что его привез папа и сказал:

— Держи. Это немецкая овчарка. У нас такая же в кино снималась. Считай, что это ее щенок.

Аня так считала. Любила игрушку и не расставалась с ней. И теперь крепко сжимала в руках своего Бобика, страшно боясь, что мама возьмет и послушает бабушку.

Страхи были напрасными. Мама никого и никогда не слушала, кроме себя. Не было на свете такого человека, который бы заставил ее свернуть с намеченного пути. А путь был теперь один: в Москву.

— Нельзя ей здесь оставаться, — твердила мама. — Ты хочешь, чтобы она всю жизнь, как ты, говорила: «Чавой-то»? Что обо мне люди скажут?!

— Тебя только и волнует, что о тебе скажут. А наши желания, мысли, слова — пустяки.

— Едем, и точка.

И они поехали. Аня — радуясь и предвкушая, мама — довольная исполнением выполненного плана, бабушка — расстроенная и взволнованная: большой город заранее пугал ее и заставлял то и дело повторять: «Как же я там буду жить?»

— Не понравится — вернешься в деревню, — «успокаивала» ее дочь.

— В какую деревню? Дом давно колхоз забрал.

— В Комарово поедешь.

— А за Анюткой кто же смотреть будет?

— Не маленькая — сама справится.

— Как же сама-то? — пугалась бабушка и затихала на время, но потом снова начинала охать и причитать.

Мама злилась, говорила коротко:

— Считай, что временно едешь. Я же сказала: «Не понравится — вернешься».

— Временно?

— Временно.

Оказалось навсегда. Возвращаться очень скоро стало некуда. Комарово мать продала при первой же возможности, объяснив это незамысловатым «далеко мотаться». Бабушка пробовала возражать и что-то говорить о свежем воздухе для ребенка, но у матери и на это был готовый ответ:

— На море поедете, а потом в пионерлагерь Нуку отправлю.

— В лагерь? — ужасалась бабушка. — Она же маленькая!

— Ничего не маленькая. Там все такие же, как она.

Аня немедленно приготовилась бежать в лагерь, где, как ей казалось, ее ждут такие же заброшенные, как она, актерские дети, которых провожают жалостливыми взглядами и называют при живых родителях «сиротами». На деле все оказалось иначе. Ребята писали домой письма и получали ответы, у костра наперебой вспоминали веселые истории из киноэкспедиций, в которые их брали родители, делились впечатлениями о театральном закулисье. И только Ане сказать было нечего.

Именно тогда она впервые подумала, что во что бы то ни стало у нее будут и свои экспедиции, и свои роли, и своя сцена. Она как-то сразу безоговорочно поверила в то, что ей, как и матери, удастся покорить Москву — и тогда ее уже нельзя будет не заметить, не похвалить, проигнорировать. Станет такой же великой и значимой. Ее будут провожать восхищенными взглядами и шептать вслед «Это она!». И тогда мама поймет свою ошибку, и признает в ней родственную душу, и станет гордиться дочерью, до сих пор вызывавшей лишь брезгливое недовольство.

Москва манила и притягивала, открывала возможности и дарила надежды. И маленькая девочка не ведала о том, что большой город, сияющий огнями, позволяющий увидеть множество приоткрытых дверей, может так же легко захлопнуть эти двери и в одно мгновение перечеркнуть все прекрасные мечты. Маленькая девочка Аня этого не знала, а взрослая женщина, стоявшая на крыльце дома и смотревшая вслед машине клиентов, испытала все в полной мере.

Анна вернулась в дом, прошла в комнату. С кровати на нее смотрели полные тревоги глаза больной. Конечно, она все слышала, не могла не слышать хотя бы обрывков разговора. Тем более, уже прощаясь, женщина снова повторила: «Где-то я вас все-таки видела».

— Думаешь, надо уезжать? — спросила Анна, присаживаясь на край постели.

— Сегодня повезло, не узнали, а завтра — кто знает? — тихо прошелестело с кровати.

— Да, ты права. Но куда уехать? Здесь, ты же знаешь, мы ничего не платим.

— Чей это дом, Нука?

Анна не ответила. Отвернулась, задумалась о чем-то своем, потом сказала, глядя больной в глаза:

— Твои туфли. Если бы только я могла их надеть хоть один раз…

— Какие туфли? О чем ты? — Она ничего не поняла.

Но Анна и не рассчитывала на понимание.