Клуб бездомных мечтателей - Лиз Мюррей

Мысленно я сравнивала то, что у нас было общего. Он знал, что такое СПИД и наркотики, он вырос без поддержки родителей. При этом Карлос ничего ни от кого не скрывал. Он воспринимал все проблемы, которые ставит перед ним жизнь, как возможность найти нужное решение. Я поняла, что хочу познакомиться с Карлосом поближе. Он постиг секрет, как можно превращать недостатки во что-то положительное и как добиваться успеха, полагаясь только на собственные силы. Я очень хотела этому научиться. Я не хотела говорить ему, насколько много у нас общего, на этой стадии общения это было бы преждевременным.

Рассказывая, как он потерял свою семью и стал бездомным, Карлос часто поглядывал в окно на проходящих по улице людей.

«Мама таскала меня от одного родственника к другому. Потом мне это надоело и я стал ночевать у школьных приятелей. Через какое-то время я вообще перестал понимать, где я нахожусь. Потом я осознал, что должен выжить и думать о себе. Главное – не лажать. Как «гетеро» в тюремном душе, я перестал верить людям и начал следить только за собственной задницей».

В тот вечер Карлос рассказывал нам много историй из своей жизни. Он это делал с большим юмором. Он мог говорить, как кто-то умирает, а потом закончить рассказ шуткой, над которой мы долго смеялись. Он имитировал разные звуки, свистел и гудел так, что на нас обращали внимание посетители. Я поняла, что Карлос мне интересен. Мне наплевать, что думают о нем другие, это их собственные проблемы.

Потом мы пешком шли к дому Брика. По пути мы пели, смеялись и валяли дурака. Он останавливал прохожих на улице и делал им комплименты по поводу их мастерского знания карате или плетения макраме, и, не отвечая на их удивленные вопросы, двигался дальше. Он сделал из бумажного пакета шляпу, начал косить глазами и приставать к прохожим со словами, что, переходя улицу, надо смотреть в обе стороны одновременно. Казалось, что он ничего не боялся и не стеснялся. Его уверенность в себе была заразительной.

* * *

Следующие несколько недель я общалась с ним так часто, как могла. Сидя на кухне в квартире Брика, я часами говорила с Карлосом по телефону, наматывая и разматывая телефонный провод вокруг руки. Ночами мы долго гуляли по улицам, и иногда он брал меня за руку. Мы наслаждались последним теплом уходящего лета, бродили по улицам Бронкса, заходили в Харрис-Филд и делились секретами.

– Лиз, я должен тебя поблагодарить, – сказал Карлос однажды, когда мы стояли у входа в дом Брика.

– За что? – с надеждой спросила я.

– За то, что ты не похожа на других девушек. У меня такое чувство, что тебе я могу рассказать о себе всё. Я тебе верю, Лиз. Понимаешь, верю? Я никогда раньше ни с кем себя так не чувствовал. Благослови тебя бог.

Я всеми силами попыталась скрыть возбуждение. Карлос предложил еще раз обойти вокруг дома – он хотел мне кое-что рассказать. Он крепко схватил меня за руку и взял с меня обещание, что я никому не скажу то, чем он со мной поделится. Потом он сказал, что его отец оставил ему в наследство семь тысяч долларов, которые он может получить, когда ему исполнится восемнадцать лет.

– Кругом одни змеи, поэтому траву надо низко подрезать, Шэмрок. Когда трава низкая, змею издалека видно. – Он стал называть меня Шэмрок[15]после того, как узнал, что у меня есть ирландская кровь. – Надо быть особенно осторожным, когда люди узнают, что у тебя есть деньги. Многие начнут думать – как бы заполучить эти деньги. Понимаешь, люди жадные. Но я тебе верю. И я хочу с тобой делиться всем, что у меня есть.

Я оставила без комментариев его пассаж, обращенный к моей личности, и сказала:

– Слушай, Карлос. Это твой шанс. Ты можешь снять собственную квартиру и перестать жить на улице.

Я крепко сжала его руку и улыбнулась. Он пристально смотрел мне в глаза и не улыбался.

– Шэмрок, ты, наверное, меня не поняла. Я хочу, чтобы мы были вместе. Это начало новой жизни для нас обоих.

Я не смогла сдержать улыбки.

– Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, Карлос. Я не такая, как большинство людей.

– Я счастлив с тобой. Честное слово.

Мы обнялись. Неожиданно он поднял меня и сделал вид, будто хочет моим телом, словно тараном, пробить входную дверь. Я завизжала и рассмеялась.

– Бум! – закричал Карлос, открывая дверь подъезда рукой.

Потом мне пришлось изо всех сил его оттаскивать от домофона, чтобы он не стал валять дурака и не сказал какую-нибудь глупость Брику. Я полчаса не могла войти в лифт, потому что это означало, что мы расстаемся до завтра.

* * *

В сентябре каждые три дня моих прогулов из школы имени Джона Кеннеди на адрес Брика направляли извещение с просьбой позвонить в офис директора по поводу девятиклассницы Элизабет Мюррей. Я вынимала письмо из почтового ящика и, изорвав в мелкие клочки, выбрасывала в мусоропровод. Но однажды из почтового ящика я вынула конверт, на котором была хорошо знакомая мне эмблема детского отделения социальной службы. В письме было написано, что Брик должен незамедлительно встретиться с представителями службы и обсудить вопрос передачи меня под ее опеку. Я не хотела возвращаться в приют. Я не знала, смогу ли снова появиться в школе. В общем, я не знала, что мне делать.

Я общалась только со своими друзьями. Мне казалось, что никогда не поздно вернуться в школу. Все было вроде бы вполне нормально. Никто из моих друзей, за исключением Бобби, регулярно не ходил в школу. Карлос планировал, как мы будем жить в квартире, которую он снимет в районе Бедфорд-парка, и как Сэм станет жить вместе с нами. После заселения в квартиру мы с Сэм собирались снова начать ходить в школу и найти работу, чтобы помочь Карлосу платить за жилье.

То есть я не бросала школу, просто это не входило в мои первостепенные планы. Я собиралась снова ходить туда, точно так же, как собиралась серьезно поговорить с мамой. Я хотела сказать ей, что вне зависимости от того, что она сделала, я знала, что она меня любит и старается это показать. Я пыталась не волноваться и уговаривала себя, что скоро – но не сегодня – обязательно пойду в школу и что все наладится. Когда-нибудь, но только не сейчас. Вокруг меня бурлила жизнь, а я от нее пряталась.

«Не сейчас, – повторяла я про себя. – Потом».

Моя тактика затягивания перестала работать. Письмо из социальной службы оказалось еще одним напоминанием, что настало время что-то менять. К тому же мамина привычка напиваться в дым уже до полудня начала плохо действовать как на нее, так и на меня.

Мама стала возвращаться из бара в полной «бессознанке». Она с трудом шла и часто приходила домой в блевотине, а если падала по пути, то и в крови. Иногда маму домой приводили незнакомые люди: какой-нибудь ирландец из бара или полицейский. Все они, увидев меня, очень удивлялись.

Сами того не подозревая, эти люди задавали мне на первый взгляд простые, но в реальности сложные вопросы, такие, как: «А где твой отец?» или «Теперь с ней все будет в порядке?». Я не знала, как на них отвечать. Я же не могла сказать незнакомым людям: «Мой отец живет в приюте для бывших наркоманов, а с ней ничего в порядке не будет, потому что она умирает». Я благодарила этих незнакомцев, заводила маму в квартиру и закрывала входную дверь. Я раздевала маму, клала в теплую ванну, мыла ей голову, в то время ее волосы выпадали большими пучками. Иногда маму рвало в ванной, и нам приходилось начинать процесс мытья с самого начала.