Вечный запах флоксов - Валери Тонг Куонг

Среда была ее днем, и уже во вторник Прокофьева накрывала тоска. Все будет обычно, до тошноты банально и предсказуемо. Она явится после работы – именно в среду у нее совсем мало уроков, – долго будет ковыряться в прихожей, тяжело вздыхать, поправлять прическу, одергивать свою старую скучную юбку, потом пойдет в ванную и, тщательно моя руки, снова будет вздыхать. Наконец, пройдет на кухню, тяжело плюхнется на стул и, конечно, зашуршит своими дурацкими старыми заношенными пакетами.

Он предложит ей чаю, она скажет:

– Да-да! Чтоб согреться.

Будет дуть на ложку, вытягивать нижнюю губу и жаловаться на жизнь.

Все как всегда. А Прокофьев будет маяться, посматривать на часы и ждать, когда эта мука наконец закончится.

Справедливости ради – она не засиживалась, выпив чаю, доставала свои банки – боже мой, кому все это надо! – и начинала собираться домой. При этом оправдывалась – прости, что так коротко, просто на ходу, но ты же знаешь мою ситуацию!

Он поспешно кивал головой, подавал ей пальто и, закрыв за ней дверь, облегченно вздыхал.

Прокофьев тяготился визитами дочери – да вполне понятно! Совершенно чужой человек. Чужой и неинтересный. Возникший в его жизни совсем недавно – он не видел ее детства, не знал ее в юности, мимо прошло ее взросление, становление, так сказать… Хотя что из нее получилось… Тоска, одна сплошная тоска… Он не знал ее абсолютно – что поделаешь, отцовских чувств он был лишен. Ну, и вообще – так сложилась жизнь, все знают, как это бывает.

С ее матерью, своей первой женой, Прокофьев расстался сто лет назад – ей, его дочери, было тогда два года. Приходил он в тот дом нечасто, да и то только в первое время. Потом закрутило, понеслось, и он только отсылал деньги по почте.

Лиза, первая жена, была танцовщицей в известном ансамбле народного танца. Их, этих «лебедушек», старались отхватить ловкие женихи. Первое – девки были красавицы, как на подбор. Вернее, их и подбирали по этому признаку. Второе – «лебедушки» были выездные. А это значило, что в доме всегда будут тряпки и прочие вещи. Такие, которых в продаже никто и не видывал. Третье – этими тряпками и техникой все успешно и грамотно торговали. Словом, девки там были умелые, шустрые.

Ну и далее – появиться с такой вот женой считалось не то чтобы хорошим тоном, но говорило об успешности мужика.

«Лебедушки» были ушлыми и прожженными – в мужья хотели дипломатов, журналистов-международников, известных дантистов, писателей или скульпторов. Художники в список не входили, потому что зарабатывали гроши. Если вообще зарабатывали.

Лиза была другой – в солистки не лезла, по трупам не шла и в интригах участия не принимала. И торговлей не занималась.

Хорошенькая была – прелесть! Русые волосы, серые глаза. Фигура, конечно, ноги.

Он тогда уже крутился в этом мире, пытаясь пролезть, зацепиться, словом – устроиться.

Получилось – и уже в двадцать семь он был помощником администратора Москонцерта. Деньги, правда, пошли не сразу, пришлось пару лет подождать. Но не бедствовал. К тому же с его «корочкой» все двери были открыты.

Лиза поразила его своей мягкой, ненавязчивой красотой, покорностью, нестяжательностью и полным отсутствием корысти.

О том, что она беременна, долго не сообщала. А уж когда призналась, он растерялся, занервничал, суетливо забегал по комнате, похлопывая себя по коленкам и приговаривая:

– Какой же я кретин! Боже мой!

А вот тут она проявила характер – твердо сказала, что аборт делать не будет, а он как хочет. Его личное дело. В загс тащить его она не собирается, в партком не заявит и карьеру его не разрушит.

Этим она его тронула, в конце концов, не упырь же он и не подонок! Тогда еще очень хотелось думать именно так.

Решился он, когда она была уже на четвертом месяце: заявился красиво, с обручальным кольцом и белыми розами.

Увидев его, она начала тихо плакать – тихо, но долго, и он уже стал раздражаться и все спрашивал:

– Что случилось? Беда?

А она мотала головой, приговаривая:

– Счастье! Разве люди от счастья не плачут?

Он тяжело вздохнул, пожал плечами, открыл холодильник и сделал большой бутерброд с ветчиной – счастье счастьем, а жрать, извините, охота!

Когда он представил ее своей матушке, Аделаида Ивановна, попыхивая папироской и оглядывая будущую невестку своим «прокурорским» оком, потом ему выдала:

– Девка – никакая, красоте ее грош цена, – а когда он вяло запротестовал, бормоча что-то невнятное про «ангельский характер», матушка резко его оборвала и как отрубила: – Без хребта! Ты ее скрутишь в момент. А тебя, милый мой, самого надо об колено ломать. И на коротком поводке. Тогда что-нибудь выйдет. А здесь все безнадежно.

Так и случилось – Лиза надоела ему очень быстро, и уже к родам он маялся, не зная, как развязать «эту затянувшуюся историю».

Развязал через два года – просто собрал вещи и объявил о том, что уходит. Она как всегда тихо заплакала, и это окончательно его взбесило.

– Ты хоть бы крикнула, что ли! – заорал Прокофьев. – Обозвала меня! Плюнула в спину! А ты… Как была овцой, так и осталась!

Те два года, что они прожили вместе, не оставили никакого следа в его памяти – пошли сплошные гастроли, дома он появлялся на пару дней, и в эти дни «отсыпался и приходил в себя».

Дочка, толстенькая, губастая, темноглазая и тихая, никаких эмоций у него не вызывала. А умиления уж тем более. Он все искал в ней изъяны – видимо, так ему было легче оправдать свою нелюбовь.

А Лиза подносила малышку и все повторяла:

– Смотри. Вылитая твоя мама. Ну просто один в один!

Прокофьев корчил гримасу, почему-то это тоже его раздражало. Раз копия матушки – значит, положено умиляться и любить. А ведь не получалось…

Матушка же, увидев девочку и услышав Лизины причитания по поводу их «потрясающего сходства», умиляться тоже не очень спешила: да, похожа. И что? Вся в мать – глазки долу. Такая же – без хребта!

Он даже обиделся – ладно он, молодой разгильдяй. Но она-то – бабушка!

Но маман была несентиментальна – сказывалось прокурорское прошлое – и без стеснения заявляла:

– Детей не люблю! Только своего сына.

Он отчетливо понимал: мать – человек не из приятных. Подруг у нее почти не было – возражений она не терпела. Были какие-то прилипалы, две тихие тетки, слушавшие ее открыв рот и кивающие головами как китайские болванчики.

И все же… Пока она была жива… Он чувствовал себя защищенным – наверное, так.

Мать контролировала ситуацию – умна была, как змея. И он всегда знал, что получит от нее дельный совет.