Последняя любовь Екатерины Великой - Наталья Павлищева

Занятый исключительно своими мыслями и переживаниями, Мамонов проглядел самое важное для себя – у Екатерины появился новый фаворит. Вернее, официальным фаворитом еще не стал, но весьма крупными шагами к тому продвигался. Будь Александр Матвеевич чуть поумней или выдержанней, он просто немного подождал, был бы отставлен по-хорошему, облагодетельствован и смог бы делать то, что заблагорассудится. Но нервы бедолаги оказались настолько взвинчены постоянными напоминаниями Дарьи о необходимости избавиться от опеки любой ценой, что он сорвался.

Во время одного из нелицеприятных объяснений с государыней, ставших уже почти привычными, он принялся просить совета, как ему дальше жить, мол, невыносимо само придворное общество, бежать хочется куда глаза глядят. И тут снова сказались его постоянные раздумья над своими делами и невнимание к чужим. Мамонов даже не заметил, что Екатерина, обычно начинавшая плакать при несправедливых обвинениях в холодности и отчужденности, на сей раз не просто промолчала, а смотрела как-то слишком внимательно.

А она действительно вдруг увидела своего возлюбленного совсем другими глазами. Дерганый молодой человек, добивающийся непонятно чего. Хочет уйти? Кто же не дает? О нем болтали, что с Дашей Щербатовой амуры крутит, пусть уж уходил бы… Теперь он генерал-адъютант, граф Римской империи, всем обласкан, получил всего вдоволь, можно императрице в глаза не заглядывать. Хотя мог бы и благодарней быть. Но не благодарности за подарки или звания ждала, а простой человеческой благодарности за сердечное участие, за близость, за помощь…

Не дождалась.

Чуть устало вздохнула:

– Меня не слушаешь. А про отставку подумаю, как тебе почетной сделать.

И снова даже спасибо не сказал, хотя понимал, что это значит – новые милости и должности. Принял так, словно она обязана осыпать подарками, званиями, наградами. Она должна… она все ему должна… а он? Он должен только милостиво принимать эти подарки.

Махнула рукой, стараясь сдержать комок, подкативший к горлу. Когда поспешно ушел, обрадованный (это было очень заметно), все же разрыдалась и плакала долго-долго. Но на сей раз Перекусихина утешать не стала. Мария Саввишна понимала, что это те самые слезы, которые в себе держать нельзя, нужно выплакать, потому что они означают освобождение. Зато Захар уже стоял, держа наготове лед для прикладывания к лицу.

Лед пригодился, для Екатерины это лучшее средство для приведения себя в порядок. Хотя красноту с лица убрать не удалось, она несколько взбодрилась, но вздохнула:

– Это не все. Я кое-что напишу, Захарушка, отнесешь Александру Матвеевичу.

Бедный камердинер не сдержался:

– Да полно тебе, матушка, довольно уж с этим аспидом возиться! Не ценит он твоих щедрот-то!

На лице государыни появилось слабое подобие улыбки:

– Я ему отставку предлагаю, почетную.

Зато лица камердинера и верной камер-юнгферы расцвели:

– Да неужто, матушка?!

Екатерина присела перед столиком написать. Мамонов заглотил первую наживку, теперь следовало подкинуть вторую, чтобы прочно попался на крючок. Хватит уж юлить. Он думает, что государыню можно вот так легко обижать? Нет, Александр Матвеевич еще узнает, что такое тягаться с Екатериной Алексеевной. Почетная отставка могла быть в случае серьезной болезни или женитьбы, например. И Екатерина предложила:

«Я решила тебе, мой друг, действительно устроить почетную отставку, да такую, за которую меня благодарить будешь. Женю тебя на дочери графа Брюса, она молода, но вполне сформировалась и весьма недурна собой. О приданом и родовитости и говорить не стоит».

Это уже больше походило на решение: не мне, так и не ей! Но Екатерина не задумывалась, она считала, что действительно имеет право распоряжаться судьбами двух людей – вытащенного ею из поручиков и сделанного генералом мальчишки и нищей девчонки, которую приблизила и обогрела. Он женится, на ком скажут, а она так же выйдет замуж.

Прочитав записку, Мамонов едва не лишился чувств! Только что Дарья пригрозила сама все рассказать государыне, если он не сделает решительного шага.

– Вот пойду и честно признаюсь, чем мы с тобой по углам занимались. Не все же мне одной страдать! Ты-то в фаворе, тебе легче, а мне каково?!

В этом была правда и неправда. И про фавор, и про страдания. Знать бы им, как поторопились…