Свои - Сергей Шаргунов

Потом в коридоре он жался к своему усталому стаду и ждал, как и все, бригадира. Тот возник, пастушок в распахнутой дутой куртке, и уверенно повел их к лестнице. Проходя мимо гримерной, Тетерев вспомнил: «Галка» – и ответил себе: «Не тот момент».

– Стой!

Дробно стуча копытцами, им навстречу неслась девица в меховой жилетке, уже успевшая сбросить рог микрофона-наушника.

Толпа встала. Наскочив на бригадира, девица выдала запыхавшимся и потому особенно злым голоском:

– Тут у тебя один неадекват. Тетерев фамилия. Этого из всех списков… на фиг!..

Пастух энергично кивнул, будто услышал радостную новость.

«Фамилию запомнила», – досадливо подумал Игорь Анатольевич и, пускай маячил сразу за бригадиром, не успел сообразить, что сказать: девица унеслась, а толпа двинула дальше.

Он прислонился спиной к стене, мимо шли гурьбой бедные нарядные люди. Многих из них он встречал на общих эфирах, но ни с кем не сблизился, не знал ничьего имени. Знал только, что все услышали его фамилию. Но похоже, кто именно Тетерев и чем он плох, им было безразлично.

Дверь в гримерку была приоткрыта, он открыл ее полностью, там празднично толклись: смеялись, вытирались влажными салфетками, чокались за столиком с коньяком и фруктами. Тетерев сиротливо встал на пороге, чуть пошатываясь, и стал высматривать одноклассницу.

Она сама заметила его, подлетела и затараторила, наливной грудью и знойным ароматом вытеснив в коридор:

– Игорек, видишь, сейчас не до того. Давай телефонами обменяемся. Или в другой раз…

– Гал! – перебил он, отступая. – Не будет другого раза.

– Почему?

– Набарагозил, – он остановился и усмехнулся.

– Чего?

– Набарагозил, – повторил почти по складам и, морщась, почувствовал, как вновь поднимается откуда-то со дна горячая бунташная боль: – Гал!

– Чего? – лицо ее радужно мерцало.

– Ты ж у нас звеньевая была. Верно?

– Ну.

– А они, Галка, как начали помоями… всё на свете… всё, чему мы клятвы давали… Я такому хлопать не могу! Я понимаю: есть правила, сиди смирно, ладушки-ладушки, с гостями ни-ни… Да, признаю, не удержался! Ну и сказали: больше Тетерева не пускать.

– Ну и дурак, – бросила она сердито и добавила, мгновенно смягчаясь: – У нас все по-взрослому. Ладно, тебе жить. Прости, пора мне…

В коридоре друг против друга висели фотографии знаменитых ведущих: один простодушно обнажил зубы кролика под белыми усами, другой, древний и лысый, улыбался тонко, змеино.

– А ты их пудрила, Гал? – спросил Тетерев, показывая глазами на портреты.

– Я всех почти… – неопределенно ответила она, – Я тут пятнадцать лет уже, вообрази.

– Ты их пудрила, а они нам мозги пудрят! – он заржал коротко и безумно.

– Игорь, ты ничего не пил? – она даже подозрительно потянула воздух, густой от ее духов.

– Это ты меня напоила.

– Когда это?

– Опьянила… Памятью… Опоила… Помнишь, какой я был? Твои слова! Самый-самый. Принципиальный!

– Ты хоть семейный? – она жалостливо покачала головой.

– А то… Жена, двое сынков.

– Муж, дочка, – откликнулась четким паролем. – Вот это, Игорь, и есть самое-самое.

Тетерев порывисто подался к ней и чмокнул в блестящую щеку.

Он взмахнул руками, словно желая взлететь, и быстро зашагал, почти побежал по коридору.

Он спешил, огибая встречных…

Попал в говорливую, решительную ораву детей и шел вместе с ними, пытаясь выбраться вперед: «Ребят, пропустите». Видно, они шли на свое, детское шоу, и среди них был свой бригадир. Дети хихикали, сыпали бранью, не замечая его, как сверстника.

Наконец они завернули в холл возле нужной им студии, Игорь Анатольевич опять ускорился и уже в конце коридора поравнялся с политологом в серой водолазке, одиноко торчавшим у закрытой двери. Надо было отвести взгляд, но Тетереву захотелось что-нибудь сказать напоследок.

– Простите…

– Да? – тот медленно повернулся.

– Вы на меня не обиделись?

– Что-что? – поползла вверх аккуратная бровь.

– Я, может, в чем не прав, нас ведь так воспитали…

Дверь открылась, и, обмахиваясь плотным конвертом, как веером, вышел режиссер в черном свитере.

– «Следующий!» – кричит заведующий… – он ласковым движением подтолкнул политолога в ту же комнату.

Тетерев сбежал по лестнице, схватил в гардеробе куртку и оказался во дворике. Его окружили темень и стужа, будто прошла целая вечность с той солнечной поры, когда он вошел в это здание.

Снежинки неслись по ветру бешено, но красиво, как живые. Запрокинув голову, он увидел, что чем выше, тем они гуще и смелее. Останкинская башня, подсвеченная разноцветными лучами, мутно светилась из этой белесой круговерти, как ось огромной возбужденной юлы. Ветер принес чьи-то плаксивые голоса, за оградой почудилась людская возня, остатки очереди…

Когда Игорь Анатольевич очутился там, за воротами, он не понял: то ли обознался, то ли в последнюю минуту опоздал – никого не было, только нагромождение машин на стоянке и несколько скрючившихся, прячущих огоньки от ветра курильщиков. Один из них стал щелкать зажигалкой, спасая погасшую сигарету: нос и челка, выхваченные туманными вспышками, показались знакомыми, Тетерев подступил и украдкой, доверительно поинтересовался:

– С передачи?

– Водитель, клиента жду, – рявкнул человек, отбрасывая сырую сигарету.

Игорь Анатольевич вспомнил, что однажды деньги выдавали подальше от здания, возле пруда.

Метель крутила хоровод фонарей и деревьев. Он быстро шел со сжатыми кулаками, по щекам размашисто царапали белые колючки черного воздуха, все тонуло и пропадало, и опять мерещилась людская суета.