Библиотекарь - Михаил Елизаров

Спросонья не угадал, что разбудило: телефон или будильник. Очнулся, словно после обморока. В коридоре услышал шаги, легкое клацанье трубки, потом ахнувший голос Вероники: «Мальчики, погиб Федор Александрович!»

Во рту сделалось солоно, будто я глотнул мутной крови. В комнату, медленный и бледный, вошел Луцис:

— С Оглоблиным несчастье… — растерянно сказал он.

Показался в дверях Вырин:

— Ты не плачь, Вероника, — поспешно обернулся он в коридор. — Может, еще не точно? Может, ранен?

— Марат Андреевич сказал — насмерть, — утерла слезу Вероника. — Его к нам повезли. Теперь все Алексея ждут, чтобы он принял решение…

Горькие минуты переживала наша читальня. Обмытый и переодетый в гробовую одежду, Оглоблин стыл на железной кровати покойной Марии Антоновны Возгляковой. А мы, его товарищи, тихими голосами обсуждали кощунственные меры предосторожности, требующие от нас немедленных действий. Оглоблин должен был навсегда исчезнуть, пропасть без вести и никогда больше не найтись. Для приличия мы говорили о похоронах, но на самом деле речь шла об утилизации. У Оглоблина не могло быть могилы.

Мы кое-как расселись в маленькой гостиной Возгляковых — кто за круглым столом, кто на древнем, с кожаной спинкой, диване, украшенном гобеленом с оленями и кружевной паутиной салфеток. За окном стемнело. Три гнутых, похожих на коровьи рога, плафона люстры желтели костяным светом.

Вокруг стола рыскала собака Оглоблина, дряхлая овчарка Латка, тянула черным носом еще неуловимый запах покойника и выдыхала жалкий скулеж. Хоть Анна и растопила маленькую, вросшую в стену «голландку», мне было холодно, точно я опустился в сырой известняковый погреб.

Кто мог тогда предположить, что пуля, разбившая голову Оглоблина, убийственным рикошетом ударит по всем широнинцам. Поначалу ситуация казалась хоть и трагичной, но предельно ясной. Огнестрельная рана расставила все по местам: к нам по недоразумению привязались чужаки, не имеющие никакого отношения к Книгам. Чтобы кровавые события не всплыли ни в Совете, ни в милиции, надо было избавиться от единственной улики, выдающей нашу причастность к бойне, — трупа Оглоблина.

Вставал вопрос, где и как хоронить Федора. Возгляковы намеревались в собственном дворе, в шахте высохшего колодца. От этой идеи пришлось отказаться. Близкие отношения Оглоблина с Анной не были секретом. Мы хорошо понимали чувства старшей Возгляковой, и тем больнее прозвучали справедливые слова Марата Андреевича.

— Анюта, — сказал он, — вас наверняка видели вместе. Кто угодно, твои сослуживцы или знакомые Федора. Нельзя исключить такой вариант, что к вам заявятся с обыском. Если вы, не дай Бог, попадете под подозрение, милиция перероет тут все…

— И что же вы предлагаете? — с надрывом спрашивала Анна. — В кислоте Федора растворить?! Расчленить и свиньям скормить?!

— Что ты говоришь! — Таня обняла подругу за плечи.

Маргарита Тихоновна в обсуждении участия не принимала, отмалчивалась в стороне. Срок, когда-то отпущенный ей врачами, уже давно начал свой отсчет. Она осунулась, вся волевая сосредоточенность была направлена внутрь, на пораженные метастазами внутренности. Всякий раз поборов болевой приступ, она вытирала скомканным платком со лба и висков лимонный пот, больше похожий на гной. Единожды встретившись с ней глазами, я содрогнулся от скользящего взора, полного жалости и изношенной бессильной любви, — Маргарита Тихоновна оглядывала поредевшую читальню и словно видела на всех нас страшные приметы своего гибельного недуга. Нас оставалось тринадцать…

— Я предлагаю Федора кремировать, — Кручина поднялся из-за стола, — у меня в литейном, — хмуро пояснил он. — Опустим тело в вагранку. Там температура полторы тысячи градусов, все сгорит без следа… А что? Красивые похороны, по-моему, — сказал он и отвернулся. — Только спешить надо. Заканчивается вторая смена, если выплавится весь чугун, вагранку остановят. А завтра воскресенье, придется еще сутки ждать…

— И как ты себе это представляешь? — недоверчиво спросил Тимофей Степанович. — В цеху же люди.