Мужчины и женщины существуют - Григорий Каковкин

P.P.S. Кого интересуют мои формы, смотрите в альбоме “разное”.

Тулупова сразу нажала мышью на раздел “альбом” и щелкнула в “разное”. Пока шла загрузка контента, она подумала, что, видимо, за этими откровениями стоит несчастная любовь, или исковерканное детство, или изнасилование, или какой-то иной случай, но все это противоречит природе женщин. Да и мужчин тоже. Предположения получались очень грустные, но, с другой стороны, ей показалось, что… тут появилось несколько фотографий Клары и мысли оборвались.

Она сфотографировалась, видимо, дома, у зеркала, во весь рост, в купальнике небесного цвета. Своей большой грудью она гордилась, это легко читалось во всей ее слегка полноватой фигуре. Помимо ее довольно большого зада в зеркале отражалось окно с глиняными цветочными горшками на подоконнике и кусок старой советской люстры из пластмассы, имитирующей хрустальные подвески. На другой фотографии она стояла в норковой шубе на улице, около все той же голубоватой машины. На третьей — она сидела за домашним рабочим столом, рядом с книгами, и можно было чуть лучше разглядеть ее лицо. Она была похожа на добросовестную, исполнительную учительницу русского языка и литературы, проверяющую сочинения об образе лишнего человека в произведениях Пушкина и Лермонтова, точно знающую, где раскрыта тема, а где нет.

Тулупова разглядывала эти фотографии с интересом, понимая, что какая-то правда в словах этой Клары есть, что ее жизнь и желание любви, долгие мучительные отношения с Авдеевым — потерянное время. А есть просто удовольствие, от которого потом хочется отмыться, никому не рассказывать, забыть, но оно есть, это самое, “это”, то, что неизвестная ей Клара набрала большими буквами. И сейчас она сидит и ждет Хирсанова и знает наперед, как будет все происходить, не знает деталей, не знает где, но ждет “этого”, своего куска, как дворовая бездомная собака возле калитки. Когда Тулупова уже собиралась закрыть анкету незнакомой Клары, рядом с именем появилась красная надпись: “Сейчас на сайте!” Людмила быстро открыла, щелкнув мышью, и написала:

“Вы, правда, так? Со всеми?”

И через несколько секунд уже получила ответ:

“Лучше на ты, подруга. Я — правда. А ты еще притворяешься?”

“Хорошо, на ты, — ответила Тулупова. — Прямо с мальчиками, они же дети, мы же с тобой одного возраста почти. Все-таки я так не могу, я думаю, что мы уже старые…”

“Я тоже сделана в СССР, а не в Америке. Но с детьми мне даже лучше, я не стесняюсь своего целлюлита и морщин. Они знают, что я на 20 лет старше их, и мне легче, я не комплексую от того, что мы с тобой состарились быстрее, чем мужики наших лет. Мне плевать, что думают обо мне эти мальчики. Да, для них я старуха с большими титьками. И хорошо. Они ко мне пришли. Да здравствуют их поднятые члены!”

“Извини. Наверное, я что-то не понимаю. Прости”, — написала Людмила Тулупова, которой захотелось извиниться, потому что она вторглась на чужую, незнакомую территорию.

“Не извиняйся. У тебя есть кто-то на сайте, твой?”

“Нет”,— молниеносно ответила Тулупова, потом подумала, что, может быть, есть. И на языке появилось имя Аркадия. С розой у входа в институт вспомнился он ей.

“Почему я написала “нет”, а вспомнила именно его”?

“Мне кажется, все же нам надо заставлять себя влюбляться”, — написала Людмила в окне “написать сообщение”.

“Заставляй! Себя. Если хочешь”, — ответила неизвестная Клара.