Азарт - Максим Кантор

Капитан не боялся за детей, Август не сделал и движения, чтобы им помочь. Был уверен – думаю, теперь я знаю, почему он был уверен, – что ураган не справится с детьми.

Дети привязали флаг – пальцы не слушались, детские ручки коченеют на холоде быстро, но они все-таки привязали его к свободному концу рваного такелажа. Грот-ванты были гнилыми и рвались в любом месте – капитан Август собирал такелаж по клочкам и обрывкам на забытых складах, но чтобы удержать дельфина, и гнилые ванты сгодились. Ветер взвыл, волна вскипела, веревка взлетела вверх, и наш дельфин взмыл над кораблем. Рваные ванты вились и закручивались в урагане – и дельфин парил, кувыркался, он нырял и плыл в грозовом ветре и ураганной волне.

– Плыви, дельфин!

– Лети, дельфин!

Дети плясали на пьяной штормовой палубе, дельфин полоскался в ураганном ветре, и «Азарт» летел вперед, навстречу ревущему морю.

– Вставайте, дядя Йохан, пляшите с нами! – крикнула Алина певцу ювенильных ценностей, распластанному на палубе.

Авангардист Йохан сделал усилие, сел; выпучив глаза, музыкант взирал на пляшущих детей.

– Вставайте, дядя Йохан, здесь весело! Пляшите!

Йохан встать не смог, попытался, но не смог; куда там плясать, певец ювенильных ценностей и голос-то подать не мог. Хрипел, плевался соленой желтой пеной.

Голос подал Боян Цветкович, поэт.

– Бе-бе-бе! Бу-бу-бу! – возопил Цветкович. Клекотанье его доносилось сквозь рев шторма подобно тому, как доносятся крики чаек. Возможно, его реплика была несколько иной, но губы не слушались поэта, ветер свирепствовал и срывал слова с губ; слова были мятыми, мокрыми, невнятными. – Бе-бе-бе! Уууууу! Помогите мне! Бу-бу-бу! К берегу! Бу-бу-бу! На берег хочу! О, земля! Где ты? Отправьте меня на сушу!

– А ну, веселей! – гаркнул Хорхе. – Как там поэт сказал? Бе-бе-бе! Отлично сказано! Держи мачту, ребята, трещит, собака. Веселей, веселей! Канаты гнилые, бу-бу-бу! Сейчас все к черту развалится, братва! Бу-бу-бу! – подхватил боцман мотив Цветковича. – Хорошо сказано, жирдяй! Поэт, сука, прав! Бу-бу-бу вокруг! А ну-ка, дружно, вместе с жирдяем, за работу! Веселей, матросики!

– Кто-нибудь! – голосил поэт Цветкович. – Помогите, защитите, закройте! Бе-бе-бе! Демократия! На берег хочу!

– Веселей, веселей! – кричал Хорхе. – А ну-ка, немчура, навались! Давайте, фрицы, голубчики! Не подведите, окаянные гансы! Отлично, братва! Бу-бу-бу!

– Богородица Троеручица! Вверяю себя в руки твои, бе-бе-бе…

– Давайте, фрицы, давайте, родненькие! Давайте, псы-рыцари, давайте, убивцы!

– Уууу! Спасите! Сжалься, Пресвятая Матерь! Бе-бе-бе!..

Клаус и Штефан не издали ни звука, работали молча. Немцы сделались частью корабля, стояли тверже, чем мачты. Канаты жил – покрепче вантов и выбленок – вздулись на шее Штефана, рыбак расперся ногами на мокрой палубе, одеревеневшими – тверже реи – руками вязал грот-марсель. Такелаж рвался, рыбак начинал снова, без крика отчаяния, без протеста, без ругательства, снова и снова, а ветер рвал парус, и веревки лопались. Рыбак продолжал работать.

– Плохо сейчас беженцам, – сказал я сквозь пену Хорхе. – Додумались бедолаги плыть в Амстердам!

– Балда, – ответил мне Хорхе, – с чего ты взял, что вельбот с беженцами идет в Амстердам? Ты поверил этим клоунам на спектакле? Плывут из Африки в Амстердам? Как это они из Средиземного и Адриатики, по-твоему, придут в Северное море? Географ нашелся.

Он рассмеялся. Горько так рассмеялся.

– Их высылают из Европы, – сказал Хорхе. – Все наоборот. Беженцы плывут из Африки в Италию на плотах и гребных лодках. Потом едут сюда из Южной Европы, прячутся на складах и в товарняках. Спят в парках. Им кажется, что здесь сытно. А их отлавливают. Детей. Старух. Сажают на баркасы и выпроваживают – морем.

– Они сейчас в море на баркасе?

– Конечно. Их же выгнали. Зачем Европе лишние рты. Своих дармоедов хватает.

– Погибнут, – сказал я.

– Нет, – сказал Август.