Радуга и Вереск - Олег Ермаков

Впереди скакали несколько товарищей. А дальше, у подножия холма, уже стояли два или три всадника и тот темный человек… Приближаясь к ним, Николаус внезапно заметил краем глаза что-то на пестро-зеленом склоне холма, повернул голову и сквозь прозрачные потоки травного цветочного воздуха узрел еще одного человека в густо-бордовом одеянии, а у дальнего подножия холма понурую лошаденку, привязанную к березе. Он сразу осадил Белу. Почему-то вмиг ему стало ясно, что никакие это не лазутчики.

Еще издали услыхал обрывки допроса. К чему сей расспрос? Он уже видел бобровые усы и округлую бороду травника, одеяние, похожее на рясу, подпоясанную на манер братьев францисканцев веревкою. Только теперь на его голове была обычная у московитов высокая белесая войлочная шапка.

— Пан Юрий! — крикнул Вржосек Пржыемскому. — Оставь!.. Сей муж — травник и живописец из замка Петр!

Петр подслеповато взглянул в его сторону.

Пржыемский на него тоже оглянулся и не мог скрыть досады.

— Откуда ты знаешь?

— Так недавно сей травник приходил к пану Плескачевскому лечить сына.

— Но зачем он скрывался? — возразил пан Пржыемский.

Петр смотрел вопросительно на Вржосека.

— Чаго гэты пан дамагаецца?^[116] — громово спросил он, так что окружившие его всадники переглянулись, не ожидая столь сильного гласа из тщедушного тела.

Видимо, Петр-травник не хорошо разумел язык Короны, хотя ведь уже достаточно пожил под нею. А Пржыемский, отлично владевший и польским, и западнорусским, и литовским, нарочно говорил только по-польски, чтобы нагнать страху на этого старика.

— Ён хоча ведаць, навошта ты хаваўся і ўцякаў?^[117] — сказал Николаус.

— Дык хто ведае, што тут за людзі прыехалі. Хвацкіх-то шмат хлопцаў, казакі, татары^[118], — отвечал Петр, перехватывая другой рукой мешок.

— Да и что, коли он живет в замке? — возразил кто-то. — Как будто среди них не бывает лазутчиков.

— А что в мешке?

— Так кветкі і травы^[119], — отвечал Петр.

— А там на гары?^[120] — спросил Николаус, указав плеткой на цветущий склон.

Петр, как и все, тоже посмотрел задумчиво на склон, потом перевел глаза на Николауса и ответил:

— Так то мой памочнік^[121].

Подъезжали остальные. Среди них и лейтенант Копыто.

— А, Пётр зёлкі, жывапісец! Здаровая! А там твая Вясёлка?^[122]

– І табе здароўя, пан лейтэнант, так, вось збіраем, пакуль у сіле, кветкі ды травы для фарбаў і лячэння^[123], — зычно отвечал Петр.

— А мае сокалы ўжо вырашылі, што вораг зарабляе^[124].

— Сокалы? — переспросил Петр, озирая окруживших его всадников. — Так гэта я тут шукаю ўсё траўку-муравку^[125].

— Сардэчна! Бог у дапамогу! Паехалі, паны, ў замак!^[126] — воскликнул Копыто, указывая перначом в сторону видневшихся на холмах над излучинами Борисфена недалеких башен, струящихся в солнечном мареве, словно рисунок дрожащей длани.

И все повернули лошадей и направились вдоль подножия холма. Проезжая мимо помощницы травника, глядели на нее. А пан Копыто махнул ей рукой и крикнул:

— Добры дзень, Вясёлка!

И помощница Петра поклонилась в ответ, да, распрямляясь, уронила такую же, как и на деде, войлочную белесую островерхую шапку, и на солнце вспыхнула золотом ее коса. Николаус придержал свою Белу. Да и остальные товарищи — волчьи мокрые хвосты — загляделись… Но тут их подхватил клич лейтенанта: «Давай, давай! Пошли!», — все пустили лошадей в галоп, просыхая на солнце и ветру.

Николаус еще раз оглянулся. И кроме девушки на склоне увидел позади пана Любомирского без одного сапога. Николаус дождался его и спросил, указывая плеткой на босую ногу, где его сапог.

— Damnant! Borisfen fur!^[127] — крикнул Любомирский, вылупляя большие голубые глаза.

Николаус засмеялся и снова взглянул на цветущий склон.

— Говорят, Ксеркс велел высечь море, ну а ты, пан Станислав, прикажи отлупцевать сию реку!