Джеймс Миранда Барри - Патрисия Данкер

Труппа карликов-артистов из Франции собирает толпы зевак. Один из них, балансируя на шаре, попадает почти под ноги моей лошади, и она резко шарахается. Однако больше всего меня раздражает так называемый доктор в длинном черном плаще, ведущий успешную торговлю розовой и голубой жидкостью в прозрачных пузырьках, которая, по всей видимости, должна помогать от всех болезней, от туберкулеза до геморроя. Он рассказывает историю о том, как огромная раковая опухоль съежилась и рассосалась под мощным воздействием розового снадобья. Я слушаю эти россказни с растущей тревогой. Его ассистент тем временем бойко распродает товар. Из беспокойства о добрых жителях Гринвича я посылаю какую-то девушку купить для меня пузырек, который припрятываю в карман в качестве образца. Я проанализирую зелье в больничной лаборатории. Если это всего лишь подсахаренная вода, как оно обычно и бывает, то эликсир может оказаться вполне эффективным. Многие пациенты страдают от воображаемых болезней. Я давно усвоил, что бодрые речи и обвинения в истерии и симуляции, хоть и верны как клинический диагноз, приносят, однако, куда меньше пользы, нежели доза тонизирующих солей или предписание двухнедельного отдыха у моря. Дух и тело не разделены пропастью. Они формируют друг друга так же, как определенный климат влияет на ум и характер людей, определяя их жизнь до мельчайших черт и привычек. Угнетенность и упадок духа, таким образом, часто удается облегчить сменой обстановки.

Театральные подмостки занимают одну сторону главной площади, и большая толпа уже обступила жонглеров Ричардсона и дрессированных собак, прыгающих через маленькие пирамиды и сквозь цветные обручи под веселое дребезжание шарманки. Две нелепые танцующие фигуры кружатся на крышке музыкального ящика, пока клоун крутит ручку. Его лицо ужасающе набелено, а зубы совсем сгнили, так что алые губы обрамляют черную дыру рта. Он похож на ожившую мумию.

Я оставляю лошадь в трактире, а сам возвращаюсь на площадь – наблюдать и ждать. Меня приветствуют другие солдаты в мундирах. Я снова играю роль пришлого шпиона. Яркие полоски натянутых полотен, суета торговли – все это невыразимо притягательно. Прошли годы, с тех пор как я в последний раз был на ярмарке. Вон художник рисует прелестные портреты по шиллингу штука, и к нему стоит длинная очередь нетерпеливо ожидающих клиентов. Он обладает редким талантом точно передавать сходство и в то же время не утратил необходимой способности льстить. Двойные подбородки и бородавки остаются на месте, но искусная затушевка делает форму носа благороднее, смягчает хмурость бровей, зажигает огонь в глазах. Спесь превращается в чувство собственного достоинства, низкое раболепие в скромность, жадность становится коммерческой жилкой, самодовольство – жизнерадостностью. Публика принимает этот утонченный подлог с восторгом и доверием. Мистер Хейдон преувеличивал. Ему хотелось бы поднять нас всех до собственного напыщенного прекраснодушия, а нам только-то и надо, что поправить линию подбородка.

Я брожу среди торговых палаток. Вот мускулистый человек, весь в татуировках, заставляет крошечную обезьянку швырять в толпу ореховой скорлупой. Цветочные ларьки завалены весенними растениями. В моде недавно ввезенные в Англию темные тюльпаны. В одной лавке продаются только пуговицы, и там выставлена новинка – металлические, крупные и блестящие пуговицы с изображением какой-нибудь недавней битвы. Мое внимание привлекает пуговица с битвой при Абукире, где Бонапарт разбил турок. На ней изображен замысловатый символ: заходящая звезда и серп полумесяца. Я покупаю ее для Франциско.

Первое театральное представление объявлено на полдень. Мальчик с раскрашенным барабаном, увешанный ложками, ходит кругами по площади и кричит что было мочи после каждой барабанной дроби. Сегодня представляют «Падение Трои», в конце будет tableau vivant – живая картина, изображающая убийство Гекубы и ее детей. Это нельзя пропустить: полуголые тела, разбросанные по сцене; греки с настоящей кровью на мечах. Это действительно будет настоящая кровь. Они купили ее сегодня утром. Я видел, как ведро несли за сцену, за потрепанные кулисы. После зрителей ждут песенки из Шекспира, в исполнении нового открытия мистера Ричардсона, прелестной и неподражаемой миссис Джонс.

Моя первая реакция – изумление. У Алисы много талантов, но, насколько мне известно, пение в этом списке не значится. Она, правда, умеет свистеть. Я слышал, как она свистит, но никогда не слышал, чтоб она пела. Я присоединяюсь к толпе, собравшейся под торопливо натянутым парусиновым балдахином для платных зрителей. По сторонам сцены живописно намалеваны стены Трои, а над подмостками качается большой белый конь, изображенный на куске холста. Тот же мальчик, который бил в барабан, издает громкий пукающий звук на трубе. Внимание! Представление начинается!

Я сразу же понимаю, что публика здесь такого сорта, что надо присматривать за карманами, от запаха плотно спрессованных немытых тел становится дурно. Но люди так зачарованно глазеют на актеров, играющих в каких-то двух футах над ними, на лицах написана такая готовность верить, что можно не волноваться о будущем волшебных царств, гоблинов, остроухих эльфов и прочих волшебных выдумок. Ахилл в перьях великолепен. Он клянется отомстить, стоя над живописно-кровавым телом Патрокла и яростно вещая громовым голосом. И да – несомненно, кровь, кровь настоящая. Если я не ошибаюсь, еще недавно она текла в жилах свиньи. Она быстро высыхает и омерзительно пахнет. Жена Гектора видит дурные сны на манер леди Макбет. Не ходи сегодня на битву. Дурные знамения. Цыпленок с полностью оформленным человеческим плодом внутри, гусь с тремя печенками, распростертый на алтаре. Я видела это своими собственными глазами. О! О! Вот появляется девица. Она этой ночью не сомкнула глаз. Вот она, мечется по сцене, отверженная, осмеянная, она неистовствует и пророчит беду. Это Кассандра. Девица закатывает темные очи, кудри ее растрепались, платье в интересном беспорядке. Я вполне понимаю Агамемнона, который настолько потерял голову, что взял ее в наложницы. Это Алиса Джонс.

Она дает сногсшибательное представление. Она дрожит и раскачивается как одержимая. Грудь волнующе вздымается. Но глаза неподвижны, безумны – она великолепна, как мистер Кин^[26] в лучшие времена. В первом ряду захныкал ребенок. Кассандра щедро плюет ему на голову. Толпа в восторге. Блистательная миссис Джонс выходит из образа, чтобы сделать реверанс, но затем, с моментальной собранностью оперной примы, услыхавшей звук оркестра, с визгом бросается к ногам Гектора. Тщетно. История идет своим чередом. Кассандре никогда не верят. Гектор кидается на Ахилла, но его тут же закалывают в живописной битве на мечах и волокут за волосы, чтобы протащить вокруг стен Трои в кровавой пыли за Ахилловой колесницей. Публике не терпится увидеть это – вся сцена была так заманчиво описана.

Затем, на авансцене, поближе к зрителям, так, чтобы мы почувствовали себя соучастниками, греки придумывают свою хитроумную уловку. Мы все согласны с их планом захвата Трои. Нынче вечером! Готовьте корабли! Заливайте костры! Враги должны поверить, что мы уходим. Действие развивается стремительно. Даже я против воли захвачен происходящим. Я замечаю также, что мы все меняем свои симпатии в зависимости от того, кто в данный момент находится на сцене, греки или троянцы. Нередко на ненадежных скрипящих подмостках над нами собирается до пяти актеров. Их костюмы тяжелы и достоверны, лица набелены или нарумянены в зависимости от роли. Они в бодром темпе играют выжимку из Гомера. Завороженной и восторженной толпе передается ощущение надвигающейся беды. Должно случиться что-то ужасное. Прямо здесь. На наших глазах. Скоро. Нельзя уйти. Нельзя отвернуться. Мы – свидетели.