Таежная вечерня - Александр Пешков

Коля вдруг легко встал на колени и перекрестился на часовню:

– Прости меня, отче Александр! – сказал он зычно и распевно. – Живи здесь во славу Господа нашего! А Катьку мне отдай!

Саня выдохнул, как будто рад был такой просьбе:

– Не держал никогда. А сейчас тем более…

– Как все просто у тебя! – изумился Коля. – А я вот видел издали ее, а подойти не смог!..

– Твой зарок! – отозвался Саня.

– Да ты пойми, – негодовал стрелок, – самый опасный зверь – который приручен наполовину! И бабу тоже нельзя любить наполовину!..

Один из путейцев крикнул:

– Пусть карабин вернет!

Коля робко присел рядом:

– Отдай им карабин.

– Под крыльцом, – указал Саня на часовню.

– Мы сейчас уйдем, – ласково гладил бороду охотник, следя за тем, как вытаскивают сверток. – А я тебя защищать буду! Продукты приносить…

– Мясо медведицы! – засмеялся путеец, откинув тряпку и проверив затвор.

Саня встал, желая тоже перекреститься, и поднял руку, но потом замахнулся на обидчика:

– Убьешь ее, уйду!

– Куда?

Коля отскочил в сторону; раскрыл в объятиях руки, будто ловил уже беглеца:

– Куда?!

– Сам здесь живи, все бери, а я уйду!

Саня тряхнул плечами, мысленно надевая уже походный рюкзачок:

– За Салагирский кряж уйду…

Ему не дали договорить, опять повалили и раскатали по поляне, как бревна гнилого сруба. Для пущей верности перенесли на крыльцо часовни и били прикладом по ладоням.

Коля старался, будто гвозди забивал: «Не уйдешь! Нельзя тебе…»

Когда отпустились, охотник нагнулся над ним и сочувственно произнес:

– Считай, что я рукоположил тебя!

– Карабином? – Саня отвернулся и сплюнул кровь.

– Это, – нашелся Коля, – чтобы не протягивал рук, отче! Пусть тебе целуют, а ты помни, и к кому не, слышишь!..

47

Приподнявшись на крыльце, Саня видел, как уходят непрошеные гости. Как пошатнулся на ровном месте Коля, с досадой бросив окурок. Потом стрелок вовсе сошел с тропы, потирая руки, как это делал в монастыре, вытирая снегом ладони от угольной грязи…

Когда перестала кружиться голова, Саня заполз в часовню.

Лежа на полу, он оглаживал себя, пытаясь разминать ушибленные места. Он умел управлять кровью, представив путь ее в венах, как течения ручейков, и расчищал сгустки боли, будто завалы камней в русле.

Весь день не покидал он часовни, мучительно ворочаясь и переводя острую боль в ноющее состояние, чтобы скулить вместе с ней, заговаривать и отвлекать ее… Грудь болела, трудно было дышать. Он вспоминал, что кашлял во сне накануне, когда видел задыхающегося на кресте человека.

К вечеру он поднялся на колени перед столиком и уткнулся лицом в раскрытую страницу:

«Кто поверил слышанному от нас? И кому открылась мышца Господня?» – шептал он, впитывая слова с чутьем больного зверя, отыскивающего себе лечебную траву или коренья.

«Ибо Он взошел перед Ним, как отпрыск и как росток из сухой земли; нет в Нем ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему…»

Едва слыша свой голос, Саня улавливал все же в теле какое-то облегчающее движение, похожее на весеннее движение сока от корней до самого верха.

Сглатывая неудобные слова, шевелил разбитыми губами:

«Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лицо свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его…»

Вечерний свет коснулся доски начатой иконы, спутав на ней линии и краски.

Через окно виден был край неба в сукровице заката.

«От уз и суда Он был взят; но род Его кто изъяснит?»

Вдруг ему почудился какой-то скрип.

Саша резко встал, не чувствуя боли, и распахнул дверь. Будто колодезная цепь поднималась рывками и с тугим скрежетом закручивалась на ржавый ворот. Машка опять играет!

Захотелось пить. Он улыбнулся звукам медвежьей арфы, ощущая на губах горечь, похожую на вкус закрепителя, что принес ему когда-то отец.