Голомяное пламя - Дмитрий Новиков

– Поехали! – сказал Михаил, и опять заиграли, закружились, сплелись на языке два вкуса, два абсолюта – теплый вкус вечной жизни и кристальный – вечной смерти. Слились и остались, неразделимые.

С ухой со свежей алкоголь не берет, а уж если икрой закусывать – совсем отступает, прячется зеленый змееныш. Так и здесь – вроде хорошо выпили, а ни дури, ни боли в голове – лишь тихая такая печаль, как сам вечер тихий, безветренный. Сидели у костра, а он потрескивал себе потихонечку, будто сто лет назад, а может, двести, а может, вообще во время незапамятное. Гриша сидел, рассматривал карту северных побережий, Белого моря да Баренцева. Интересная карта, названия чего стоят, и русские чудесные, а уж саамские – вообще как из древней сказки – Нориньйок, Эвервейвр, Кольбинявр. Но это на север ближе, к югу – всё больше русские да карельские. Михаил через плечо в карту глянул:

– Видишь, – говорит, – все реки да заливы островами прикрыты – что Кольский залив Кильдин-островом, что Чупинский – Кереть-островом, да Сидоровым, да Кишкиным. Все малые, большие реки тоже.

– Что это значит? – удивился Гриша.

– Старики рассказывали – когда русские на Север пришли, саамы-лопари сильно расстроились. Вроде миром, а всё равно порой обижали их наши, то угодья семужные заберут, то оленей угонят. Вот они и пожаловались своей самой сильной колдунье. Та наколдовала – пошли острова из океана, каждый к своей реке, к своему заливу. Шли, чтоб закрыть всё наглухо, чтоб русским выхода к морю не было.

– А дальше?

– Дальше Варлаам Керетский помолился, заклятие снял. Немного острова не дошли, не заткнули реки. А так бы всё, не бывать русскому племени здесь, – Михаил усмехался.

Гриша тоже заулыбался:

– Ну, русские везде дырку найдут.

– Везде, да не везде. Сейчас народу поморского совсем мало осталось. А кто есть – спивается на корню.

– А чего, молодежь в город потянулась? Урбанизация?

– Урбанизация. – Михаил и это слово знал. – Только смотри, вот в Норвегии люди как жили века назад в своих поселках у моря, так и живут. И промыслом занимаются. А нет – так туристов принимают. У нас же поразрушили всё, а обратно у народа сил уже нет.

– Почему же нет, раньше поднимали села сожженные, монастыри убитые, строили заново.

– Ты смотри, – Михаил зачерпнул ложкой икру, – вот семга. Когда любили ее, жалели да лелеяли, рождалось сколько нужно. А вывели, убили всю безжалостно – будто сила из нее куда ушла. Сейчас разводят искусственно на рыбзаводе в Керети, миллионы икринок собирают да мальков выпускают. Казалось бы – живи не хочу. А стадо не возрождается. Ту, что выпустили, обратно и приходит, дичка совсем пропала. Не стало сил у рыбы после извода. Так и у людей – порушили уклад, надежд понадавали, а потом и бросили, да самых крепких извели под корень. Много лет прошло, а посмотришь – где народ? – нет народа. Не возрождается, как и рыба. Трудное это дело, непростое. Без любви, на науке одной да на силе не получится ничего. А еще, слыхал, недавно церковь признала, что раскол был не нужен. Неправилен был. Это сколько же народу за просто так сгорело, за ненадобностью. Это четыреста лет прошло, и признали. А людишек-то уже не вернуть. И веру не вернуть. И желание. Может, и революцию когда ненужной признают? Лет через триста.

Он вздохнул и шмякнул шмат икры обратно в миску. И она осталась лежать там, прозрачная, алая, но уже не живая, словно жемчуг, который без любви и заботы сереет быстро, умирает. Так и она, засоленная, убитая, оставь на день-другой – вообще выкинешь. И в глубине ее не чувствуется, не бьется больше ничья жизнь. Умирает природа без любви. А человек – хоть и царь ее, а такая же часть целого. Всё одно, одни законы, чувства одни. И посмотришь так вдоль берегов морских северных. И увидишь одну лишь пустошь людскую. Где народ? Нет его.