Медовые дни - Эшколь Нево

Он повесил бинокль на шею и отправился в заповедник. Летом здесь обычно было мало интересного – разве что иногда наткнешься на какую-нибудь редкую птицу, например на летящего домой и присевшего отдохнуть ливанского дрозда. Наим поднялся на недавно построенный для туристов деревянный мост и облокотился на перила. В болоте копошились выдры. Вокруг стояла тишина, время от времени нарушаемая посвистом стрижа или хриплым клекотом цапли. Но что это? На противоположном конце моста он заметил… страуса? «Страус? – замер он. – На озере-в-котором-нет-воды? Не может быть!» Он поднес к глазам бинокль, навел его на страуса и понял, что это женщина. С длинными, как у страуса, ногами, круглым, как у страуса, задом и заостренными, но красивыми чертами лица. Неожиданно женщина-страус тоже приставила к глазам бинокль и навела его на Наима. Тот мгновенно опустил свой. У орнитологов есть неписаный закон: не наблюдать в бинокль за людьми. Как же он с ней объяснится? Скажет, что принял ее за птицу? Нет, лучше сбежать. Превратиться в выдру и скрыться под мостом. Но что это? Женщина вдруг замахала ему руками-крыльями: мол, сюда! сюда! – и показала пальцем на дерево. Как будто увидела там что-то необычное.

– Смотрите, – шепнула она ему по-английски, когда он подошел.

На ветке сидел красноклювый тукан. Наим знал его по фотографиям в книгах. Птица редкая, водится только в Центральной Америке. Но даже там встретиться с ней непросто.

– Что он здесь делает? – шепнул он тоже по-английски.

– Наверное, lost solo, – предположила она.

Наим читал про lost solos. Так называют отбившихся от стаи птиц, замеченных вдали от мест своего обитания, даже на других континентах. Как если бы у них сломался внутренний компас или с ними произошла генная мутация. Разные ученые по-разному объясняют это удивительное явление, но ни одна гипотеза пока не получила подтверждения.

– Первый случай зарегистрирован в 1912 году, – рассказала она ему позже, когда они пили кофе в кафетерии заповедника. Она сидела за столиком, вытянув длинные белые ноги. – Немецкий орнитолог Вильгельм Штанц сфотографировал и окольцевал одинокого африканского журавля, появившегося в Ботаническом саду Берлина и умершего через несколько дней после этого. Затем, во время Первой мировой войны, орнитологи наткнулись в Аргентине на стайку чуть живых европейских кукушек. По-видимому, те сбежали от грохота артиллерийских снарядов. Кстати, вскоре их сожрали аргентинские кошки, напрочь лишенные научной этики. Разумеется, бывает и незаконная транспортировка птиц, которым удается вырваться из клетки, – ответила она на вопрос, который Наим как раз собирался ей задать. – Но даже если отбросить все эти случаи, все равно каждый год обнаруживается не менее двух-трех десятков птиц, которых нельзя квалифицировать иначе, как lost solos.

– Значит, вы приехали сюда в поисках lost solos? – спросил он и впервые после выхода из заключения закурил.

– Lost solos искать бесполезно. Они сами тебя находят, – сказала она и тоже достала из пачки сигарету. Длинную, как она сама.

Он перегнулся через стол и дал ей прикурить от своей.

– А ваш акцент… – сказала она. – Он не такой, как у других, с кем я здесь общалась.

– Естественно. Я же араб, – сказал он, хотя никто не тянул его за язык.

Она сделала длинную затяжку.

– А в Израиле много орнитологов-арабов?

– Насколько мне известно, я единственный.

В ее голубых глазах вспыхнула искорка научного любопытства.

– Если хотите, можете меня окольцевать, – сказал он, и она рассмеялась.

Как давно женщины не смеялись над его шутками…

– Наим, – протянул он ей руку.

– Дайана, – протянула она ему белое крыло.

– Так откуда вы, Дайана?

– Отовсюду. Или ниоткуда.

Теперь улыбнулся он. Они курили и молчали. Работник кафетерия составлял один на другой пластмассовые стулья.

– Долго вы здесь пробудете? – спросил Наим.

– Пока меня не унесет термик посильнее.

– Тогда у меня есть предложение, – сказал он (внутренний голос приказал ему: «Только без вранья! Хватит притворства!»). – Сегодня я вышел из тюрьмы, где просидел целый месяц. Сейчас мне надо съездить в деревню, повидаться с родней. Но завтра я с удовольствием свожу вас в одно интересное местечко. В путеводителях вы его не найдете.

– Прогулка с бывшим заключенным, – сказала она, туша в пепельнице окурок. – Звучит заманчиво.

На следующий день он заехал за ней. Она жила в Городке-на-границе, в гостинице «Вершины».

Когда-то, в последнюю ночь перед уходом Бен-Цука в армию, они с Айелет снимали здесь номер. Позднее в здание угодила ракета, и на полученную от государства щедрую денежную компенсацию хозяин сделал капитальный ремонт, в результате чего гостиница приобрела еще более унылый вид.

– Вы ведь не собираетесь меня похищать? – спросила Дайана, наклоняясь к открытому окну машины. Она была в больших солнечных очках; на груди – орнитологический бинокль.

– Мы, арабы, похищаем женщин только по ночам, только в полнолуние и только девственниц.

– Правда? Ну, значит, мне можно не волноваться.

И машина стала карабкаться в гору.

* * *

– Поздравляю с освобождением, Ноам! – Бен-Цук встал и протянул Наиму руку.

– Меня зовут Наим. – Он с неохотой пожал протянутую руку. – А это моя гостья, Дайана.

Дайана тоже протянула Бен-Цуку руку, но тот и не подумал ответить на ее рукопожатие.

– А это – Батэль, – пробормотал он, не желая уступать Наиму в вежливости. – Она банщица… В смысле женщина, которая…

– Я знаю, кто такая банщица, – перебил его Наим и с отвращением уставился на высокую стену, перекрывшую обзор долины.

– Ваш друг, – обращаясь к Дайане, сказал Бен-Цук, – гений. Это он спроектировал здание, которое вы видите. Я всего лишь следовал его указаниям. Верно, Ноам? Ой, прошу прощения. Наим.

– Кроме стены, – уточнил Наим.

– Да, это СПН. Стена, препятствующая наблюдению. Я построил ее по требованию… – начал Бен-Цук, но смутился и умолк на полуслове.

– Можно войти? – спросил Наим, в котором профессиональное любопытство пересилило отвращение.

– Конечно! – разрешил Бен-Цук, переглянувшись с Батэль. – А мы тут побудем, на улице. На случай, если кто-нибудь появится.

Наим и Дайана зашли в микву. От ее стен, пропитанных неутоленной страстью предыдущих посетителей, веяло жаром. Глаза Наима автоматически отметили там и сям недочеты, но в целом все выглядело более или менее прилично.

– Это миква, – объяснил он, показывая на маленький бассейн. – Женщины совершают здесь омовение через несколько дней после менструа… в общем, в определенные дни… Таким образом они очищаются перед… Короче, это у евреев обычай такой.