Hi-Fi - Ник Хорнби

Наконец-то: через месяц или около того после своего ухода Лора заезжает забрать вещи. Имущественных споров у нас не возникает: все лучшие записи принадлежат мне, а вся лучшая мебель, большая часть посуды и книжек в твердом переплете – ей. Единственное, что я делаю, это отбираю стопку пластинок и несколько компактов, которые я ей когда-то подарил, – мне так и так хотелось их купить, но я думал, что они и ей понравятся; в итоге они растворились в моей коллекции. Я подхожу к делу очень тщательно и честно: сама бы она не вспомнила и о половине, и я легко мог бы оставить диски себе, но я отыскиваю их все до одного.

Я боялся, что она притащит с собой Иена, но она не притащила. То, что он мне звонил, ее явно смущает.

– Ерунда, забудь.

– Нет, он не имел права так поступать, и я ему об этом говорила.

– Вы все еще вместе?

Она смотрит на меня, чтобы убедиться, что я не шучу, а потом состраивает несчастную физиономию – выглядит это не слишком привлекательно, если задуматься.

– У вас все хорошо?

– Если честно, мне не хочется об этом говорить.

– То есть плохо, да?

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Она одолжила на выходные «вольво-истейт» своего отца, и мы набиваем его до отказа; потом она поднимается в квартиру выпить чашку чаю.

– Хороша трущоба? – говорю я.

Она оглядывается по сторонам, останавливаясь взглядом на пыльных тусклых проплешинах, оставшихся на стенах там, где раньше были ее вещи, и поэтому я чувствую необходимость предварить возможные критические замечания.

– Прошу тебя, Роб, сделай ремонт. Он обойдется не очень дорого, а тебе сразу станет лучше.

– Спорим, ты сейчас и не вспомнишь, как тебя угораздило поселиться здесь.

– Почему не вспомню? Я поселилась здесь, потому что хотела быть с тобой.

– Нет, я не о том… Сколько ты зарабатываешь? Сорок пять тысяч? Пятьдесят? И с такими деньгами ты жила в убогой норе в Крауч-Энде.

– Меня это ничуть не смущало, ты же знаешь. И потом, у Рэя квартира не лучше.

– Извини, давай наконец выясним: как его по-настоящему зовут – Иен или Рэй? Ты как его называешь?

– Рэем. Имени «Иен» я не выношу.

– Вот отлично. Впредь буду знать. Ну и какая, говоришь, у Иена квартира?

Чистое ребячество, но у меня мигом поднимается настроение. Лора примеряет гримасу стоического мученичества. Скажу я вам, видал я эту ее гримасу и раньше.

– Маленькая. Меньше твоей. Но чище и не такая захламленная.

– Конечно, у него всего штук десять компактов.

– И в силу этого он не достоин внимания, да?

– С моей точки зрения – да. Мы с Барри и Диком решили, что человека нельзя воспринимать серьезно, если…

– Если у него дома меньше пятисот пластинок. Да, я знаю. Ты мне об этом уже много-много раз говорил. Но я не согласна. По-моему, человека можно воспринимать серьезно, даже если у него вообще нет пластинок.

– Как у Кейт Эйди.

Лора смотрит на меня, хмурится и приоткрывает рот – так она показывает, что я говорю глупости.

– Ты абсолютно уверен, что у Кейт Эйди нет ни одной пластинки?

– Почему ни одной? Несколько у нее наверняка есть. Паваротти с компанией. Может, еще что-нибудь Трейси Чепмэн, «Greatest Hits» Боба Дилана, два или три альбома «Битлз».

Она смеется. Я, если честно, не шутил, но коль скоро она нашла сказанное забавным, я продолжаю предложенную мне роль:

– И готов спорить на что угодно, когда-то она на вечеринках первой кричала «Вау!» на последних тактах «Brown Sugar».

– А это, по-твоему, преступление – страшнее некуда?

– Подпевать хору в «Hi Ho Silver Lining» не многим лучше.

– Я подпевала.

– Не подпевала.

Шутки кончились, я в смятении смотрю на нее. А она вдруг как заржет:

– Ты поверил! Поверил! Ты, видать, готов ждать от меня всего, чего угодно.

Она снова смеется, но быстро спохватывается и умолкает.

Я даю ей подсказку:

– Здесь ты должна бы сказать, что уже сто лет так не смеялась и теперь понимаешь, какую ошибку допустила.

Она делает безразличную физиономию:

– Да, с тобой я смеюсь чаще, чем с Рэем, если ты к этому клонишь.

Я улыбаюсь деланно-самодовольной улыбкой, но самодовольство мое отнюдь не деланное. Я действительно очень доволен собой.

– Но это ничего не значит. Правда, Роб. Мы можем смеяться, пока за мной не приедет «скорая», но из этого еще не следует, что я сейчас спущусь, разгружу машину и обратно вселюсь к тебе. Я уже давно знаю, что ты умеешь меня насмешить. Хоть что-то знаю.

– Почему бы тебе просто не согласиться, что Иен – задница, и не покончить на этом? Тебе сразу стало бы лучше.

– Ты разговаривал с Лиз?

– С чего ты взяла? Она что, тоже считает его задницей? Интересно.

– Не надо, Роб. До сих пор сегодня все у нас было более или менее нормально. Давай оставим этот разговор.

Я достаю стопку отобранных для нее пластинок и компактов. Среди прочего тут есть пластинка Дональда Фейгена «The Nightfly», которую я купил потому, что Лора ее ни разу не слышала, несколько блюзовых сборников, на мой взгляд совершенно ей необходимых, парочка джазово-танцевальных дисков, купленных мною, когда она пошла обучаться танцам, и оказавшихся неправильным и откровенно более дерьмовым танцевальным джазом, чем тот, что ей был нужен, а также несколько пластинок с кантри, приобретенных в тщетной надежде изменить ее отношение к этой музыке, и…