Соль - Жан-Батист Дель Амо

– Теперь я знаю, что хорошо для меня, и ты не имеешь права становиться мне поперек дороги. Ты должен меня отпустить. Сделай это для меня и детей.

Она говорила устало и сочувственно.

– Я хотел бы дать тебе другое, – сказал Альбен, – другую жизнь, но я не знаю как, это не в моих силах. Мы завели детей, я содержал вас всех, чего ты еще от меня хочешь?

Он не знал, как стать другим, как соответствовать тому, чего требовали от него близкие. Вся его жизнь свелась к тому, чем он был: этим безжалостным человеком, от которого они теперь отвернулись и который, однако, был вылеплен их руками.

– Ничего, конечно, ты не мог дать нам ничего лучше. Я просто хотела сохранить хоть что-то от нас, прежних. Избавиться от этого чувства, что я делю жизнь с человеком, которого не узнаю, к которому ничего больше не испытываю, кроме страха. Дети – лучшее, что случилось в нашей жизни, но я замкнулась в этой роли матери и жены и чувствую, что ничем больше никогда не была. Я не хочу, чтобы они вспоминали меня потом женщиной бесцветной и скучной, какой вы запомните Луизу, она ведь окончательно растворилась в этом образе, впору подумать, что сама этого хотела, что ее жизнь не могла быть другой. Я тоже в конце концов к этому пришла, я говорила себе каждое утро, что только об этом и мечтала. Дети были со мной, я готовилась заниматься ими, перепеленывать Сару, собирать мальчиков в школу. Думала, что приготовлю на обед, следила, чтобы все было идеально к твоему возвращению, вставала и ложилась с чувством бесконечной грусти.

– Это чистой воды эгоизм, ты не можешь вот так все разрушить, не имеешь права.

– Да, может быть, я ошибаюсь. Но не думаю, что разрушу что-нибудь, что не разрушено уже давно.

– Итак, значит, все кончится здесь?

Эмили поняла по интонации его голоса, что наконец нанесла ему удар, но она больше на него не смотрела.

– Да, все кончится здесь, Альбен. Сейчас.

Он посторонился с дороги, и Эмили, не оглядываясь, пошла к городу.

Альбен достиг того редкого состояния, когда столкновение с неизбежным дает увидеть мир таким, каков он есть. И другие жизни, снующие по молу, посвященные такому пустяку, как прогулка, он видел теперь лишь поверхностно и иллюзорно. Никто не знал об истине, в которую поверг его разрыв, а тело Эмили удалялось в толпе. Альбен стоял прямо, держась одной рукой за стену, и ощущение камня под ладонью расползалось по руке, по всей его плоти. Жара была такая, что его зазнобило. Прошлое больше не было направленным потоком теперь, когда он шагал, в свою очередь, к Сету, но доступным измерением. Словно наделенный вездесущностью, Альбен одновременно находился и в порту, где только что нарушилась целостность его жизни, и в нерасторжимой огромности прожитых лет. Должен ли он поверить в этот образ Армана, в естество своего отца на ягодицах моряка? Принять за правду это смутное воспоминание значило увидеть в Армане самозванца, допустить обман, признать его несправедливость по отношению к каждому из них. И кто тогда Альбен, если он всю свою жизнь строил на лжи? Призраки населяли его память. Среди того, что было и не оставило следа, как различить химеры, миражи? Человек, которым был Арман, ускользал от него, не давался в руки, хотя он-то и вылепил его, сына, он был душой этих часов, которые привели, так или иначе, к уходу Эмили. Альбен достал из кармана телефон и набрал номер Луизы. Она ответила не сразу, и ее голос в трубке показался ему чужим.

– Это Альбен, – сказал он. – Мы не придем сегодня вечером. Попроси Фанни забрать близнецов, пусть они сегодня переночуют у нее.

Луиза, казалось, переводила дыхание.

– Что случилось? – спросила она.

– Это наши с Эмили дела, – отрезал Альбен. – Не задавай вопросов.

Она ничего не сказала, и Альбен чуть было не повесил трубку, но передумал.

– Мама, – снова заговорил он, – когда ты скажешь нам наконец, что за человек был Арман?

Луиза ответила. Не удивленно, но устало:

– Если бы я знала, милый. Если бы я сама знала…

– Мой отец трахал этих чертовых моряков? – сорвался он на крик внезапно охрипшим голосом.

Долгое время ответом ему было знакомое потрескивание на линии. Потом она положила трубку.

* * *

…Но они отдаются объятию сущности каждой вещи, не ведая о поверхностях, обуяны движением каждой вещи^[28].