Аллея всех храбрецов - Станислав Хабаров

– Это что за стрельба? – обернулись за соседним столиком. – По какому поводу?

– Это салют, – наливая шампанское, сказал Мокашов. – Обыкновенный праздничный салют.

Он поставил бутылку на стол и добавил, поднимая бокал:

– В честь нашего прибытия.

Мимо них ходили от буфета к столикам, звенели стаканами, требовали горчицу и соль.

– Голова кружится, – тихо сказала Инга. – У меня так всегда от шампанского.

Они взяли виноград и поднялись в номер.

В номере было пусто. Соседа не было: то ли он ещё не пришёл, то ли успел уйти. Сквозь открытую дверь балкона доносился разноголосый шум, словно этажом ниже справляли новоселье. Внизу, под балконом была автобусная остановка. Автобус, видимо, задерживался. Остановка, словно запруда на пути городского потока, вызывала скопление людей.

Свет из комнаты, проходя сквозь окна, состоял на балконе из полос света и тени. И от этого всё на балконе казалось полосатым: полосатая кофточка Инги, полосатое её лицо.

Он подошел неумело и боком. Сказал ей что-то, и она ответила. Поцеловал он её неловко, в уголок рта. Увидел лицо с широко открытыми глазами и губы в морщинках, близкие-близкие губы. "Отчего же морщинки? Разве они бывают на губах?"

Тогда наклонившись, он начал целовать её в эти морщинки, и она, отстраняясь, повторяла:

– Не надо. Люди. Не надо.

Они зашли в комнату, залитую светом молочно-белых плафонов. Но нить, протянувшаяся было между ними, почему-то оборвалась.

Он продолжал обнимать её, говорил зачем-то:

– Тебе жарко. Сними кофточку.

А она мотала головой, и в глаза им бил ослепительный белый свет. Затем, понимая неуместность затянувшейся игры, он притянул её за плечи, но она отстранилась и сказала, мотнув головою в сторону двери:

– Пойдём.

– Хорошо, – сказал он твердо. И она, как тогда ему показалось, благодарно улыбнулась в ответ.

Они долго ходили боковыми улицами среди коттеджей, выглядывающих из плотной листвы. Их светлые стены подслеповато поблескивали в свете луны лиловыми отливами. А металлическая ограда выставки тянулась бесконечно великой китайской стеной.

На территорию выставки они попали через боковой вход и бродили безлюдными мрачными аллеями этой далекой от центрального входа, глуховатой части. Присаживались на редких скамейках или останавливались в тени деревьев, и он обнимал её послушное тело, целовал и, обнявшись, они шествовали дальше в сгущающуюся темноту аллей.

То проходили они мимо безлюдных, пугающих аттракционов, то долго стояли над чёрной журчащей водой, потом сидели в металлической качалке, а вдали восточным мавзолеем светился купол какого-то павильона.

– Отчего ты не женишься? – спрашивала она. – У тебя есть жена?

– У меня – семь жен, как у Синей Бороды. И как он, я душу их по очереди. Оттого, что они нелюбимые. И теперь осталась всего одна. У неё кружится голова от шампанского…

– И…

– И её не удается задушить, потому что она красивая и хитрая.

Возвращаясь, они попали в полосу аромата. За колючим кустарником была плантация роз. Через кустарник он скакал, как заяц или козёл, смеша её и пугая, а затем рвал нежные осыпающиеся розы, обламывал колючие шипы.

Они долго блуждали, разыскивая выход, пока дежурный наряд милиции не подсказал им дорогу, умышленно не заметив компрометирующих роз.