Принц Модильяни - Анджело Лонгони

В музее Трокадеро^[22] собрались практически все парижские художники. Со многими я еще не знаком, но постоянно о них слышу. Я пришел сюда в компании Людвига, Джино и Мануэля. Последний – более сведущий и светский человек, чем мы; он рассказывает о присутствующих и по возможности знакомит меня с ними.

Я в восторге от того, что вижу. Магические и ритуальные первобытные изображения, большие и маленькие статуи, маски, барельефы из Африки, Австралии, Новой Каледонии… Здесь будто соприкасаешься с началом цивилизации и первобытным мышлением.

Я познакомился с мексиканским художником, только что приехавшим из Испании, большим энтузиастом живописи, который говорит то, что думает, и думает то, что говорит. Похоже, он страдает булимией; это здоровый и крупный толстяк, но очень приятный.

– Ты итальянец? Прекрасно, мне нравятся итальянцы; они похожи на нас, южноамериканцев. Меня зовут Диего Мария де ла Консепсьон Хуан Непомусено Эстанислао де ла Ривера и Баррьентос Акоста и Родригес. Однако, ввиду моей симпатии к итальянцам, можешь называть меня просто Диего Ривера. Ты католик?

– Нет, я еврей.

– Хорошо. Что мне меньше всего нравится в итальянцах – так это их религиозное искусство. Мне близки евреи, потому что ваша вера не признает религиозных портретов, к тому же я атеист.

– Я не соблюдаю обряды.

– Я не верю в Бога, но в последнее время верю в того типа, который стоит вон там. Знаешь его? Его зовут Пикассо.

Он указывает на невысокого коренастого человека, окруженного группой почитателей, которые его очень внимательно слушают. Диего предлагает мне пойти познакомиться с Пикассо.

– Послушай, что он говорит; он умеет удивлять. Еще увидимся, итальянец.

Я прощаюсь и, подталкиваемый Мануэлем, направляюсь к человеку, который, похоже, считается самым значимым в Париже ныне живущим художником. Приближаясь к нему, я слышу, как Пикассо говорит своим слушателям:

– Фетиши и маски представляют основу того, что и по сей день преподают в наших академиях. Каждый должен увидеть их, не только художники. Мы все должны вернуться к корням. В первобытном мире – истоки современного искусства.

Окружающие, среди которых много девушек, согласно кивают; они очарованы его речью.

– Посмотрите на непропорциональные формы и преувеличенные черты лица. Отсюда и нужно исходить. От внутреннего видения, а не от реального.

Очень элегантный молодой человек вступает в диалог:

– Пабло, а как же греческие каноны красоты?

– Дорогой Жан, мы ни в коем случае не должны забывать о них. Это часть нашей эволюции.

Я спрашиваю у Мануэля, кто этот молодой человек с утонченными манерами.

– Это Кокто, поэт.

Юноша продолжает:

– Не забывать о них – и тем не менее не следовать им?

– Если хочешь быть вне догм, не нужно позволять себя душить. Согласен? Я за тех, кто хочет видоизменить любую манеру выражения.

– И в литературе?

– Вспомни Альфреда Жарри, «Короля Убю» и его патафизику. Он переворачивает все обычаи и убеждения, возвращается к истокам, к детству. К дерьму.

Ропот удивления и восхищения сопровождает слова Пикассо.

Я даже не понимаю, о чем они говорят.

– Кто такой Жарри?

Мануэль пожимает плечами, он не знает. Мне отвечает Джино:

– Это драматург, очень любопытный.

Между тем Пикассо продолжает удерживать внимание публики:

– Свобода воображения, вот что нам нужно… Разве у первобытных людей были каноны, которых следует придерживаться? Нет. Чем они вдохновлялись? Только своей душой, которая была проста.

Тут Джино прерывает разговор:

– Пабло, значит, ты против новизны? Мы все должны стать как первобытные люди?

– Нет. Но искусство должно идти от спонтанности, инстинктов и страсти. О чем думал человек в своей пещере? Что он изображал? Вот что нас должно интересовать. Я понял одну важную вещь: первобытные люди были как дети, а в каждом ребенке живет художник, который ищет что-то. Проблема заключается в том, чтобы постараться остаться детьми, даже будучи взрослыми. Поймите: первобытная культура не стремится изобразить красоту, она и есть красота; так же как она не стремится изобразить святое, она сама по себе и есть это святое. Если ребенку показать маску – он не задается вопросом, красивая ли она; он просто ее надевает.