Изгой - Сэди Джонс

Апрель 1955 года.

Это воскресенье началось как любое другое. Еще одно такое же безрадостное, наполненное ненавистью, бессмысленное воскресенье в потоке других выходных, не стершихся из его памяти. Все вышли из своих домов, все продолжали играть свои роли в пьесе, которую он не понимал и в которой не хотел принимать участия. И ничего не указывало на то, что этот день может закончиться как-то иначе.

Уже довольно долго стояла мягкая и теплая погода, церковь была наполнена весенними цветами, а женские платья и шляпки, как и цветы, радовали новыми красками.

Уже спели гимн и прочитали молитву, и теперь, когда говорил викарий, в зале установилась тишина, нарушаемая только шелестом юбок и шарканьем туфель по каменному полу.

Льюис смотрел на окружавших его людей, среди которых он вырос, и думал об их детстве, об их матерях, сестрах, днях рождения и воскресных обедах — все это было очень мило, с играми, хорошими манерами и правилами, которые можно понять. Ему хотелось заставить всех почувствовать то, что чувствовал он. Никто из этих детей не знает ровным счетом ничего, они считают важными всякие мелочи и плачут из-за оценки за контрольную или проигрыша в крикет. Для него все было иначе. Он даже не мог вспомнить, когда ему в голову приходила мысль, что можно жить так, как, по-видимому, живут другие. Он смотрел на людей в церкви и представлял себе черные зияющие дыры на месте их сердец, большие дыры с рваными краями, сделанные в груди. После этого будет общий обед у кого-то дома, кажется, у Джонсонов, он обещал отцу пойти туда и действительно будет там, а потом настанет похмелье — «похмельем» он называл головную боль после посещения церкви, которую испытывал уже столько раз, — и его охватит злоба, с этим ему становилось все труднее и труднее бороться. Ему хотелось просто успокоиться, но в последнее время, казалось, ему ничего другого не оставалось, кроме как причинять боль себе самому или кому-то другому, и между этими крайностями покоя уже не было. Но он дал обещание своему отцу; и, хотя Джилберт не думал, что это имеет для Льюиса какое-то значение, это все-таки срабатывало. Единственной причиной, по которой он находился здесь и с таким трудом старался оставаться невидимым и держать себя в руках, был его отец и желание не подвести его; желание не подвести, которое тем не менее ему всякий раз не удавалось исполнить.

Викарий закончил читать проповедь. Все присутствующие поднялись, намереваясь покинуть церковь, и Льюис встал тоже. Как обычно, все медленно и беспорядочно двинулись к дверям, где всем хотелось потолкаться, но никто этого никогда не делал.

У выхода стоял викарий, и люди начинали говорить между собой, только пройдя мимо него, уже на улице. Льюиса все еще не оставляло гнетущее ощущение, он смотрел вниз, на чьи-то ноги, когда вдруг услышал свое имя. Его произнес Дики Кармайкл, и теперь снова повторил его, уже громче.

— Эй, Льюис! Ты ведь будешь себя нормально вести на обеде у Джонсонов?

Кое-кто остановился и тоже смотрел на него, потому что Дики говорил через головы этих людей. Льюис чувствовал эти взгляды. Дики сунул руки в карманы и ждал ответа, но Льюис, сжавшийся под колючими взглядами, ничего не сказал. Он только услышал голос своего отца:

— Дики…

— Нет, Джилберт, постой! Дэвид! — Дэвид Джонсон обернулся. — Это ведь в твоем доме званый обед — ты будешь рад видеть у себя сына Джилберта, не так ли?

Дэвид что-то сказал, но Льюис не расслышал, а потом заговорил кто-то еще, и Дики прокашлялся, достаточно громко, чтобы все вокруг притихли, и тогда он сказал:

— Просто следи за собой, Льюис, мы все тоже будем за тобой присматривать, малыш. Я тут поговорил с викарием, и он со мной согласился. Лучше открыто сказать, что все мы о тебе думаем.

Говорил он с викарием на самом деле или нет, было неизвестно: самого викария не было видно — он вернулся в церковь и не мог ничего слышать.

Дики еще какое-то время смотрел на Льюиса, а потом перевел взгляд на Клэр.

— Все в порядке? Тогда пойдем, — сказал он и, держа ее за руку и толкая перед собой, двинулся через толпу, словно ракета.

За ними последовали Тамсин и Кит, после чего и другие тоже пошли дальше. Повисло неловкое молчание, кое-где послышались смешки. Джилберт, Элис и Льюис остались стоять на месте.

У Элис на выдохе вырвался какой-то звук, похожий на хихиканье.

— Я никуда не пойду, — сказала она.

— Нет, пойдешь.

— Нет, Джилберт. Только не с ним. Они не хотят его. Ты же слышал.

Льюису казалось, что они вообще забыли о его присутствии. Голос Джилберта прозвучал очень твердо:

— Ты тоже слышала, что сказал Дэвид. Нас приглашают всех. Дики не следовало этого делать — я не знаю, я поговорю с ним, — но худшее, что мы можем сделать сейчас, — это никуда не пойти. Как я после этого буду смотреть ему в глаза? И что мы скажем Дэвиду и Хилари?

— Джилберт…

— Нет! Если я могу справиться с этим, Элис, ты сможешь тоже.