Курочка Ряба, или Золотое знамение - Анатолий Курчаткин

Нынче в доме дежурило двое. Этот вот, старший, и еще другой — сидел у стола на кухне, охранял диковинные, похожие на какой-то физический прибор весы с тонкой длинной стрелкой, ювелирные, сказали Игнату Трофимычу с Марьей Трофимовной, привезя их вчера.

— Пошли, Игнат Трофимыч, пошли! — снова поторопил его спускаться вниз старший.

Но дежурный на дворе, с рацией в руках, из которой торчала выпущенная антеннка, остановил их.

— Товарищ генерал едет. Хочет сам лично присутствовать.

— Сходите в туалет, Игнат Трофимыч, — заботливо взял Игната Трофимыча под руку и направил его шаги мимо курятника старший. — Операция задерживается.

Ждать пришлось минут пятнадцать. Наконец калитка растворилась, и во двор скорым шагом вошел человек в коричневом костюме с красной искристой полосой, с волнистыми волосами, красиво уложенными на пробор, и с такой улыбкой, будто он только что узнал о ком-то что-то нехорошее, которое тот долго скрывал.

— Здравствуйте, Игнат Трофимович, — подал он руку Игнату Трофимычу и поглядел на него пристально и изучающе. — Вот вы какой!.. А ну-ка, покажите! — потребовал он, когда Игнат Трофимыч выбрался с яйцом из курятника. Игнат Трофимыч протянул ему яйцо — возьми, посмотри, но генерал в коричневом костюме не просто попятился, а даже отскочил от него: — Нет-нет, в ваших руках, Игнат Трофимович, только в ваших! — И, оглядев яйцо самым внимательным образом, резюмировал: — Золотое!

В доме Игнату Трофимычу было предложено разбить яйцо, что он и сделал, имея опыт, с одного маха ножом, внутренность выпустил в блюдце, а скорлупу сполоснул под рукомойником и вытер досуха тряпкой.

— Кладите, Игнат Трофимович, — указывая на весы, велел ему генерал с улыбкой.

Игнат Трофимыч положил, стрелка прыгнула и стремительно пронеслась за половину шкалы.

— Да-а! — сказал генерал. И улыбка с его лица на этот короткий миг исчезла.

Дежурный, сидевший у весов за столом, вынул из кармана ручку, вписал в напечатанный на машинке текст несколько слов и протянул Игнату Трофимычу:

— Прочтите и подпишите.

— Да-да, Игнат Трофимович, прочтите и подпишите, — подтвердил генерал.

«Настоящим удостоверяю, что я, Кошелкин Игнат Трофимович, совершил акт сделки с Жилсоцбанком СССР, продав ему снесенное моей курицей по имени Рябая золотое яйцо весом в сто двенадцать граммов девятьсот восемьдесят семь миллиграммов за ноль целых две десятых рубля. Означенные деньги получил», — прочитал Игнат Трофимыч поданную ему бумагу.

Прочитал он ее вслух, чтоб, если что не так, подала из комнаты голос его старая, потому как, конечно же, не спала. Но она не подала, и Игнат Трофимыч, взяв из руки дежурного ручку, подписал документ.

— Прошу, — подал ему в обмен на подписанную бумагу двадцатикопеечную монету дежурный у весов.

Игнат Трофимыч взял ее и стал рассматривать, словно монета могла быть какой-то необыкновенной.

Но она была самой обыкновенной, а ему хотелось что-то сказать, и он сказал:

— Ишь ты!

Впрочем, он со своими словами никого больше не интересовал.

Генерал в коричневом костюме, который был, разумеется, никем иным, как начальником безопасности, стоял над скорлупой с занесенной рукой — и все не мог взять ее.

Может быть, минута так минула. Или полторы. Или больше.

И наконец, скорлупа оказалась в руке начальника безопасности. И тотчас всеведающая улыбка его стала жалкой — будто теперь он знал все самое тайное и низкое ни о ком другом, как о себе.

Он взял скорлупу — и снова потянулись мгновения. Минута прошла. Полторы. Две…

Скорлупа в его руке оставалась золотой.

Начальник безопасности шагнул к окну, подставил ладонь поближе к свету, — скорлупа была золотой!

— Пакет! — приказал он дежурному у весов. И улыбка его сделалась прежней: все его тайные знания были о других.

И мчась затем в своей скоростной удобной машине, обутой в исправные, рубчатые шины, шебаршащие по асфальту с мокрым свирепым хрюпом, он время от времени нет-нет да заглядывал в специально приготовленный глубокий пакет из толстого скользкого нейлона, проверял — прежняя, не превратилась? И всякий раз взгляд вовнутрь приносил удовлетворение: скорлупа была золотой.

Она осталась золотой и через час, и через полтора.

И останется такой уже навсегда, понял начальник безопасности.

Сидя в своем кабинете на втором этаже бело-голубого особняка, он снял трубку и набрал домашний номер Первого. Он знал, что за такое известие его звонок в столь ранний час будет прощен ему. Вернее, не просто прощен, а как это говорится, наоборот.

— Полтора часа — золотая, — доложил он.

И получил в ответ слова, которые и ожидал.

Он положил трубку и набрал номер заместителя директора банка. Пусть сегодня пораньше придет на службу, нечего кофеи распивать!

— Принимайте на хранение, — сказал начальник безопасности заместителю директора. — Мы свое дело сделали, теперь вы беритесь.

И весь день потом отцы города вели перезвон по своим особым, специальной связи телефонам.

— Золотая! — докладывал в полдень начальнику безопасности заместитель директора банка.

— Шесть часов прошло — золотая! — звонил Первому начальник безопасности.

— Золотая? — звонил начальнику безопасности в три пополудни замполит управления внутренних дел Собакин. И врывался в кабинет Волченкова: — Золотая!

— Знаю, знаю, только что тоже сообщили! — улыбался довольно своей отстраненной улыбкой Волченков.

— Золотая! — закрывая в блаженстве глаза, опускала на рычаг трубку в пять часов вечера Надежда Игнатьевна…