В погоне за праздником - Майкл Задурьян

– Да, – соглашаюсь я, – пора убираться отсюда к черту.

Оставить позади эту дурную страну.

– Какой сегодня день? – спрашивает Джон после многих миль молчания и пустой дороги.

– О господи! – вздыхаю я.

Дома Джон тоже все время переспрашивает, какой нынче день. Меня это с ума сводит. Дети дарят ему календари на день рождения, надеются, что он перестанет спрашивать их каждый раз, когда они приезжают к нам, но от календарей никакого прока. И как определить день недели, если не знаешь, какой сейчас месяц? Или год?

– Сегодня, сегодня… – Я запинаюсь и понимаю, что сама понятия не имею, какой нынче день. – Воскресенье, – говорю я наконец, потому что день кажется мне похожим на воскресенье.

– Ага! – Джон вполне удовлетворен.

– Джон, а давай попробуем, не удастся ли нам доехать до Континентального водораздела?

– Без проблем.

Ему все равно, где это и что. Мне кажется, он счастлив за рулем. Да и я счастлива – просто ехать. До наступления темноты еще несколько часов. Посмотрим, куда успеем добраться.

– Давай это будет просто воскресная прогулка, Джон. Что скажешь?

Он кивает.

Глазом не успели моргнуть – а вот уже и Континентальный водораздел. Столько слышала о нем, а толком не понимала, что это. Попросту говоря, это самая высокая точка на шоссе 66, и здесь потоки дождевых вод разделяются: по восточную сторону вся вода течет в Атлантический океан, по западную сторону – в Тихий. Я зачитываю эти сведения вслух Джону, который раздраженно хмыкает, словно давно уже все это знает и раз пять-шесть успел позабыть.

Солнце опускается, бьет в глаза. Я надеваю гигантские солнечные очки, хотя до заката уже недалеко. Здравый смысл явно велит нам остановиться на ночь, но ни один из нас прислушиваться к нему не собирается, тем более что мы так мало времени провели в дороге.

Я убираю путеводитель в матерчатый карман на дверце, пусть полежит.

– Окей, Джон, давай посмотрим – может, и до Гэллапа доедем.

– Окей.

Да, на ночь следовало остановиться, но не хочется. После вчерашних приключений мы, я так решила, можем вести себя как заблагорассудится. Ставки сделаны. И сейчас мне приятно следить, как движутся за окном красные утесы песчаника, как меняется их окраска, оживает под лучами почти жидкого солнца. Просторное плато, неподвижность нагроможденных камней почему-то утишают боль в измученном теле, будто и я – часть этой земли. Косые лучи высвечивают структуру скал, здесь каждый дюйм испещрен зарубками времени. Я гляжу на свою руку, пробегаюсь кончиками пальцев по миллиону крошечных складок на коже – словно бесконечные строки выцветшей вязи. Что-то написано – и здесь, и на скалах, вот только прочесть не могу.

Вдоль дороги немногочисленные лавчонки, иные еще открыты даже в столь поздний час, но большинство давно разорились.

Я замечаю старую заправку братьев Уайтинг. Ее вывеска валяется в пыли, окна все повыбиты, там, где некогда высились колонки, пророс куст-великан. У этих ребят, Уайтингов, в свое время десятки заправок были по всему Западу, а теперь они исчезли или же выглядят вот как эта.

Я опускаю стекло, радуясь прикосновению воздуха, ставшего мягким, прохладным – дневная жара отступила. Я всегда любила ветер в лицо, а еще больше – шорох, с каким ветер проносится мимо, заглушая все прочие звуки, любила этот шум, словно размазанный в пространстве.

Джон рядом со мной сидит довольный, вроде бы эволюции солнца нисколько его не смущают. Он сосредоточен на дороге, время от времени поглядывает в боковое зеркальце и долго ничего не говорит. Лишь отпив глоток выдохшейся пепси из наполненной на четверть бутылки, которую нашел на подставке для стаканов, Джон бормочет:

– Что-то у меня нынче все болит.

Ночные барахтанья в грязи полностью забыты.

– У меня тоже, – говорю я. – Наверное, погода.

В Гэллап мы въезжаем почти ночью, но при неоновом освещении не догадаешься, который час. На протяжении мили, а то и двух – словно Лас-Вегас шестидесятых, каким мы его запомнили, до того как все казино впихнули в одно место. Тогда между ними оставались большие промежутки, сохранялось дыхание пустыни, а сегодня неоновые вывески горячо мерцают в кобальтовой ночи: