Ваша жизнь больше не прекрасна - Николай Крыщук

Зина уже подклеила раккорд и несколько раз крутанула бобины, показывая, что готова к работе, а я все ждал окончания сна и не решался задать вопрос. При этом чем меньше во мне оставалось решимости, тем нелепее выглядела задача. Что за натура, ей-богу! Разве нужны еще какие-нибудь доказательства? Но я всю жизнь только и делал, что оговаривался, уточнял, извинялся и уточнял, мучился, скрывая под этой щепетильностью малодушную потребность в чужих аргументах. Вспомнился слоган из немецкого мультфильма. Христос слезает с креста, чтобы посмотреть телевизор: «Хватит зависать, пора смеяться».

Я, однако, продолжал зависать (не как Христос, конечно, а как, например, компьютер) и, чтобы скрыть это, диктовал Зине тоном сосредоточенного хирурга:

— Весенняя тишина. С птицами. Секунд на десять. Капли, да, частые, вперебивку. С крыши. «Осенняя песня» Чайковского. Стоп, отменяется. Ущелье. Только без сов. С водопадом, хорошо. Поезд. Марикони.

— Полный набор у. е. вечности.

— Зина, давай без комментариев. И без того тошно.

Итак, по плану сегодня выходило двое ученых. Что характерно — оба покойники. Слесарей, вспомнил я разговор с Варгафтиком, как всегда недобор.

Мог ли я думать в детстве, что свыкнусь когда-нибудь с такой компанией? Да еще буду испытывать при этом некий ритуальный экстаз. Что тебе штатный сотрудник морга. «Немного живинки на щеки, чтобы было как при жизни после ста грамм». Но у тех хоть такса есть, пусть и негласная. А я, получается, за идею.

Первым я решил сделать сюжет об Игоре Николаевиче. Так будет честно. Однако перед глазами стоял не Игорь Николаевич, а окошечко кассы, в которой выдают билеты, заказанные по Интернету. Мысль о побеге лишена была практического смысла, но я подумал все же, что надо как-то добыть свой паспорт из душистых рук Алевтины Ивановны. Вопрос был не в том, способен ли я на убийство при крайних обстоятельствах, а в том, чтобы эту Алевтину Ивановну найти. Все упиралось в неизвестность, в которой были равны сморчки, сверчки, люди и вымершие динозавры. Короче, не до философии.

Не сразу я понял, что еще меня раздражает и мешает сосредоточиться. Репродуктор тихо сипел голосом Иветты Кораблиновой: «Реальная угроза нависла над завоеванием XX века — репертуарным театром, о чем нынче не тревожатся даже не ленивые, а только мертвые».

Ах, эта тяга к сильным словам! Чудовищная бестактность! Закат репертуарного театра меня, действительно, не тревожил.

— Зина, что за привычка! Выруби эту отпевалу, — крикнул я.

— Тихо. Тихо. Кораблинову, между прочим, вчера муж бросил.

— Это ее проблемы.

— Лапуля, ты говоришь, как бандит из сериала.

— Всё, конец связи. Давай работать. Я пошел за стекло.

В наушниках была весенняя тишина, ее нарушала дежурная перекличка птиц, которую я за годы выучил наизусть, ничуть не приблизившись к тайне. Радионекролог не в первый раз представился мне жанром старомодным и недобросовестным, из груди рвалась песенка «Нас утро встречает прохладой». Интимные интонации собственного голоса живо напомнили Алевтину Ивановну с ее девственной бородавкой, но я только форсировал волнение, потакая, вероятно, требовательным всхлипам Фаины Николавны. Последние слова должны были раствориться в космической музыке Марикони, но Зина меня прервала:

— Еще раз, после «романтика». Ты задул микрофон.

— Хорошо.

— Если романтика… — услышал я собственный голос и подхватил: —… это желание поменять свою участь на любую другую, то Игорь Николаевич не был романтиком. Каприз случая — это сказано не про него. Он верил в смерть.

Меня давно не смущало, что я принадлежу к тому числу умников, которые испытывают большие трудности с осуществлением.

Когда я вышел из студии, Зина уже перематывала готовую пленку на маленькую бобину.

— Слушать будешь?

— Нет.