Мера моря. Пассажи памяти - Ильма Ракуза

Но часто бывало, что жизнь, счастье – рядом. В первый весенний день оно называлось так: гольфы. Не пуловер с короткими рукавами, а гольфы. Ведь к красным, голубым или полосатым гольфам полагалась короткая юбка, достаточно короткая, чтобы часть ноги оставалась открытой. И было так легко, когда воздух гладил кожу на бедрах, и юбка развевалась при ходьбе. Хватит кутаться, прочь зимние вещи. Ноги пока еще белые, словно восковые, но мартовское солнце скоро усыплет их крохотными пятнышками, потом подрумянит. Кожа ждала тепла. И поцелуя свободы. Это было так просто.

Вера тоже носила гольфы. И три дочери Чачиновичей. Габи и Маша были старше меня, Нада чуть моложе. Я видела их редко, только когда мои родители, дружившие с их родителями, сводили нас вместе. Папа Чачинович был югославским дипломатом. После службы в Южной Америке он исполнял обязанности генерального консула Югославии в Цюрихе. Я восхищалась их дочерьми, которые свободно говорили на многих языках: наряду с родным словенским они знали еще и сербохорватский, испанский, немецкий и немного французский. Как маленькие грации они двигались по саду на круто берущей вверх Дольдерштрассе, словно это было их собственное царство со своими законами. Они тоже носили гольфы, только платья у них были красивее. Они были хорошо воспитаны, не носились, не шумели, умели правильно обращаться с ножом и вилкой. Что-то объединяло нас, но еще больше разделяло. Я видела, что они ощущали себя чужими в своем временном швейцарском пристанище, я чувствовала это по их опасливо-сдержанному поведению. Рано или поздно они уедут отсюда. Обосновываться здесь они не хотели. В то время как я пыталась ощутить принадлежность к тому, что меня окружало. Или хотя бы приблизиться к нему. Понимая, что семья все же остается островом.

Выезды на природу с Чачиновичами: островное чувство. Вылазки по-словенски, воспоминания по-словенски, Маша с бантом на голове и слегка томная, Габи бойкая, безумно быстрая и в речи, и в движениях, Нада тихая и неловкая. Наши родители: погруженные в разговор. Иногда присоединялся Иван Вайда, компаньон моего отца. Он мне так нравился, что я всегда смотрела на его руку, не появилось ли у него обручальное кольцо, чтобы знать, свободен он еще или нет. (К возмущению моей матери.) Все мы пришли оттуда и были здесь, на время или навсегда. Мы забирались на зеленые холмы, вспоминали другие (родные). Габи проводила сравнения, Маша не сравнивала. Нада молчала. А я? Я копила в себе впечатления, все сказанное. Пока ветер гладил мои голые колени.

Никогда я не знала, где мое настоящее место.

Поэтому и держалась за маленькое счастье.

Маленькое счастье длится очень недолго. Оно приходит, уходит, снова приходит, в том или ином обличии. У него разные имена: гольфы, качели, вечернее купание в море, поцелуи, запретное чтение. В зависимости от времени года.

Если оно надолго бросает меня, я теряюсь.

Потерянность появляется без предупреждения, из-за угла. Набрасывается на меня и говорит: а вот и ты. Словно мы старые друзья. На чужой лестнице, по скрипящим ступеням которой я собираюсь подняться. Я останавливаюсь, оглядываюсь. Все довольно мрачно: облупившиеся стены, тусклый свет, затхлый запах. Это уже было однажды? И где? Да, верно. Воспоминание мучительно сжимает что-то внутри и дает себя распознать: Любляна, дом, где нашла свое пристанище мамина мебель. Это было давно. Но плохое настроение уже здесь, распространяется, причиняя боль. Место и время входят в штопор, и я вместе с ними.

Это темные, страшные минуты, с неопределенным исходом. Тайная дань скитальчеству.

Спасайся в каком-нибудь приятном кафе. Смешайся с пестрой рыночной толпой. Найди единомышленника. Понаблюдай за детьми на детской площадке. Сосредоточься на настоящем. Это помогает. Помогает от водоворота потерянности. Даже если «я» с норовом.

Любит, не любит, любит, не любит, любит, не любит, любит. Так мы гадали в детстве, обрывая лепестки у маргариток. Да, и иногда любил кто-то, а я его не любила. Или мечтала о ком-то, а тот не хотел. Или случалось невероятное, любовь и ответная любовь совпадали. Большое счастье, шептало сердце. Наконец, оно, большое, и даже еще больше – в моих ожиданиях. Как же скоро я готова была броситься в него с головой. Хотя что-то меня предостерегало, какой-то рано сформировавшийся инстинкт. Чувства ненадежны. В слове «большое» таится зерно разочарования. Вот говорил мне один, что любит меня «безмерно». Поговорил, поговорил, и унесся прочь семимильными шагами.