Вечный запах флоксов - Валери Тонг Куонг

Закрыв глаза, она слушала, как дождь барабанит по жестяной крыше, и это ее успокаивало.

Она спускалась к обеду и ела плохо и мало, коротко отвечая на вопросы матери и не выдерживая странного и испуганного взгляда отца. Так она пролежала июнь, а июль ворвался резкой и сильной жарой, словно оправдываясь за младшего брата.

Под окном густо расцвел жасмин, и к вечеру его сильный и сладкий запах разливался по всему участку и заползал в открытые настежь окна. Ночью было душно и снова не было сна. Она садилась к окну и смотрела на черное звездное небо почти до рассвета. И однажды пришла в голову мысль, что она – Наташа Ростова, ей стало весело, и чуть отпустило.

Наконец она заскучала, позвонила со станции Зине и пригласила ее пожить. Та слегка поломалась, покапризничала и, разумеется, согласилась.

На следующий день Нюта встречала ее на станции.

Они шли к дому, и Зина рассказывала ей, что влюбилась в друга своего старшего брата Германа. Предмет ее страсти «необыкновенный, перспективный, и вся кафедра считает, что Половинкин гений и у него огромное будущее».

Глаза у Зины горели, и Нюта не без радости заметила, что подруга здорово похорошела.

– Значит, будешь Половинкиной, – рассмеялась она.

Зина вздохнула и ответила, что это еще как сказать. Гений Половинкин на женщин не смотрит, а думает только о квантовой физике.

– Ну, значит, «взять» его будет совсем не-сложно, – заверила Нюта. – Прояви смекалку, и Половинкин твой. Раз нет конкуренции – за тобой пироги, театры и, разумеется, восхищение.

– Откуда такие познания? – удивилась подруга.

Но, похоже, к сведению приняла – стала интересоваться у Людмилы Васильевны, как ставить тесто на пироги.

– Слушай! – вдруг осенило Зину. – А давай-ка махнем на море! Возьмем с собой Герку и Половинкина. И – вперед! В Туапсе или в Сочи.

Нюта растерялась, но через пару минут сказала:

– А что, махнем! Море – это всегда прекрасно.

Оставалось уговорить родителей. Зине было проще – она ехала, точнее собиралась ехать, с братом. А вот Нюте еще предстояли баталии.

Решили на воскресенье позвать друзей на шашлыки. Пусть родители познакомятся, посмотрят на кавалеров и успокоятся.

К двенадцати пошли по дороге на станцию встречать гостей. Встретили на полпути – два худых и сутулых очкарика в клетчатых ковбойках и сандалиях, словно близнецы-братья, шли им навстречу, таща в руках авоськи с мясом и бутылками сухого вина.

От такого сходства друзей Нюта еле сдержала смех: физики, умники, будущие гении – что поделаешь? И все же смешно – как под копирку! У них что, на физмате все такие?

Зина зарделась, засмущалась и затараторила какую-то ерунду. «Гений» Половинкин радостно оглядывал окрестности, срывая по пути то ромашку, то колокольчик, и подносил к острому носу.

– Полевые цветы не пахнут, – авторитетно заметила Нюта.

Половинкин настаивал, что запах есть – почти неуловимый, луговой и свежий. Понюхали по очереди, и Зина яростно принялась утверждать, что да, есть, конечно же, есть. Да еще какой! «Просто у тебя, Нюта, с обонянием неважно».

Ну, неважно так неважно – какая разница. Половинкин с Зиной пошли вперед, а Нюта осталась с Германом. Шли и молчали – было слегка неловко, но говорить было не о чем. В конце концов, беседу должен поддерживать мужчина, решила она.

Родители встретили друзей благосклонно, и отец помогал разжигать костер для шашлыков.

Стол накрыли на улице, возле жасмина. Дым от костра разогнал назойливых комаров. Герман взял отцовскую гитару, долго настраивал и наконец запел. Это были бардовские песни – Визбора, Городницкого, Окуджавы.

Пел он негромко, но голосом приятным и с душой. Эти песни настроили всех на душевный и теплый лад, и стало светлей на душе, и сердце щемило от предвкушения какого-то призрачного и непонятного счастья и неизвестных, но обязательных перемен.

Потом долго гуляли по улицам, болтали о жизни и обсуждали поездку на море.

Герман рассказывал ей, как ходил в байдарочные походы по Енисею и Лене. Как ездил с экспедицией в Якутию и чуть не погиб в болоте – спас олень, за которого он зацепился и спасся, а олень погиб, и он будет всю жизнь помнить его глаза, полные ужаса и тоски.

Она слушала его с интересом – рассказчик он был отличный, но интерес был сугубо человеческий, как мужчину она его не воспринимала совсем – так, брат подруги и, возможно, скорый попутчик.

Через неделю они сидели в плацкартном вагоне поезда Москва – Туапсе и с любопытством разглядывали пейзаж за окном.

Сняли две комнатки у хозяйки – не комнатки, скорее халупки, шалаши из картона, как назвал их Герман. Но их, молодых и совсем неприхотливых, это не расстроило, а, наоборот, развеселило.

Зина старалась на кухне, но девчонки были объявлены неумехами, и они решили питаться в столовых – не шик, конечно, но все же… «Риск отравления такой же, а хлопот меньше», – остроумно заключил Герман. А в столовых были очереди. Да еще какие! Решили – мужчины с пляжа уходят раньше и занимают очередь. День – Половинкин, день – Герман. А спустя час присоединяются девушки.

Зина меняла наряды и гордилась модным купальником. Старалась изо всех сил. Половинкин в море заходил редко и неохотно, долго стоял по щиколотку в воде, ежился, смешно морщил нос и все не решался зайти поглубже.

Нюта смотрела на него и никак не могла понять, чем привлек ее подругу этот смешной человек.

Герман был тоже из зануд и «очкариков», но по крайней мере у него присутствовал юмор, гитара и организаторские способности.

Вечерами Зина и Половинкин уходили «пройтиться». Нюта читала у себя в конурке под свет тусклой хозяйской лампочки. Герман сидел во дворе и штудировал научные книги.

И никакого дела друг до друга им не было – это было так очевидно, что никто из них не старался произвести хоть какое-то впечатление на другого.

Ночью Зина жарко шептала, что Половинкин «почти готов», дело продвигается, и они уже целовались.

– После этого он обязан жениться, – смеялась Нюта, – а твое дело его в этом убедить!

Каникулы пролетели быстро, и вот они снова в поезде, а поезд идет в Москву. Нюта смотрела в окно и думала о том, как бесполезно пролетает ее жизнь – вот так же, как придорожные полустанки, как села с пышными палисадниками, как бабы, стоящие вдоль полотна и машущие проходящему поезду.

Она опять загрустила и поняла, что любовь никуда из сердца не делась, и никуда не делась печаль, и боль осталась – такая же щемящая, все еще сильная…

Она легла на полку, отвернулась к стене и заплакала.

Зина и Половинкин, обнявшись, стояли в коридоре и о чем-то шептались.

А Герман подошел к Нюте и погладил ее по волосам.