Путешествие к центру Москвы - Михаил Липскеров

Последний раз японо-корейский джаз лабал жмура, которым оказался последний на острове айн. (И айнов пришлось вычеркнуть из Красной книги.) Ну, ему было все равно, кто лабает у него на похоронах. Он был глухой с детства.

В общем, саксофонист Ким Ги Бон торговлишкой нетрадиционными продуктами питания зарабатывал себе на пропитание. (Тут я обнаружил некоторое несоответствие со здравым смыслом. Проще было бы этими продуктами питания питаться непосредственно, а не продавать, чтобы потом у кого-то купить то же самое. Но не будем лезть в логику корейца-джазмена. Толерантность, она толерантность и есть.)

Все это Ким Ги Бон мне разъяснил, когда я пришел в себя после удара велосипедом, точнее, втулкой переднего колеса по задней части головы, и мы с ним выпивали вьетнамскую водку по прозвищу «Хо Ши Мин», которую выменяли на нетрадицинной предмет питания, который впарили слепому нищему под идеей поводыря.

А милиционера звали Чен Ги Бон. И был он тоже корейцем. И братом Ким Ги Бона. И также работал в японо-корейском джазе. Но тромбонистом. А милиционером подрабатывал себе на жизнь. Вот ведь какая странность судьбы: саксофонисты для поддержания жизни торгуют собачатиной, а тромбонистов из этих же соображений волочет в милиционеры... Психика!..

И стал Чен Ги Бон доставать своего братишку позором семьи из-за распития водки «Хо Ши Мин» в песочнице у кинотеатра «Комсомолец». И Ким Ги Бон затушил сигарету «Прима» о его поганый мусорской лоб. Видит бог, я бы тоже так поступил, если бы у меня был брат-тромбонист.

Ким Ги Бона повязали, судили и дали два года по хулиганке. Это еще повезло! В наше время схлопотал бы за преступление на почве национальной вражды между саксофонистами и тромбонистами. И что интересно. В царское время преступников отправляли на Сахалин, а в наше время его отправили с Сахалина. На материк! Он стал первым японо-корейским музыкантом, который увидел материк. С материка Ким Ги Бон прислал мне письмо с описанием своего быта. Он научился играть на баяне, и по утрам будил зону исполнением Гимна Советского Союза. Ну не на саксофоне же его херачить! В общем, жить было можно. Только в конце письма стоял очень трогательный постскриптум: «Если бы ты знал, Мишаня, как мне здесь тебя не хватает».

А Чен Ги Бон стал играть еще и на саксофоне и получать полторы ставки. Ставку за неумение играть на тромбоне и половину – за неумение играть на саксофоне. Потому что в советское время за совместительство платили только половину. Ну не суки!..

Так что кондрафей ко мне приходил последний раз несколько десятков лет назад. И то потому, что меня офигачили велосипедом. Но отец Евлампий датой 1 февраля 2010 года засквозил меня убедительнее велосипеда. Потому что из дома в центр Москвы я вышел 15 сентября 2009 года. И за четыре с половиной месяца путешествия отошел на три троллейбусные остановки и двести метров пешкодралом. Это что ж?.. Это когда же?..

Переживая случившееся, мы с отцом Евлампием молча сидели у него в доме. Темнело. Спускались сумерки. Лежащее на крышах домов небо было покрыто темными тучами. Одинокая луна цеплялась за крест на куполе храма Великомученика Димитрия Солунского.

Потом мы решительно встали в мизансцену «Возвращение блудного сына». Потому что она, на мой взгляд, ничем не отличается от мизансцены «Уход блудного сына», который ни одна художественная сволочь не удосужилась нарисовать.

Окрести, папаня Евлампий, маленьким кресточком, помогают нам великие «Кресты»...

И я встал. И я затянул кушак на портах. И я запахнул подаренный отцом Евлампием заячий тулупчик и собрался шагнуть в ночную темь. Чтобы отправиться в центр Москвы. На Петровский бульвар. Дом № 17. Квартира № 8. Там еще на бульваре девочка... На скамейке против Крапивинского...

И только я собрался шагнуть, как...