Иди сюда, парень! - Тамерлан Тадтаев

Надо будет развить тему, дописать стих и положить в нагрудный карман. А когда меня привезут из Абхазии, как и положено герою, в цинковом гробу, Худой Бакке вскроет крышку, вынет пробитую пулей окровавленную бумажку и прочтет пришедшей на мои похороны публике, ради кого я погиб… И как Светка будет жить дальше? Хотел бы я посмотреть на нее с того света.

Подушка Лиды, думаю, тоже не останется сухой. Уж эта мне волосатая дура с мохнатой, как у мужика, грудью. Встречалась со мной, а замуж выскочила за другого. Он меня похитил, оправдывалась Лида, когда мы с ней совершенно случайно встретились во Владике. Знаю я эти похищения. Попробуй-ка украсть девушку без ее согласия! В тюрьму упекут лет на пять, не меньше. Лида умоляла простить ее. Все, мол, произошло совершенно неожиданно. Подкатил он ко мне на крутой тачке и засунул, проклятый, в машину. Тебя сунут, как же. Я не верил ни одному слову, однако сказал, что прощаю. «Ты хоть счастлива с ним?» – спросил я Лиду. Она как заревет. Оказывается, ее муженек теперь бегает к своей бывшей и деткам. Я обнял ее и начал целовать. Она не очень сопротивлялась, хоть и просила:

– Не надо, Таме, пожалуйста, не надо.

– Я тебя люблю, – шептал я, слизывая с ее губ помаду.

– Что ты делаешь? На нас люди смотрят…

– Пусть смотрят, – бормотал я, щупая под юбкой влажные трусики.

– Только не здесь, только не здесь… – заладила Лида.

– Давай в подъезд.

Холодной когтистой рукой в царапающихся кольцах Лида неловко сжимала мой горячий в сухостое конец. Я едва не кричал от боли, а она все шептала:

– Опозорить меня хочешь, мерзавец?

– Да нет, что ты, я жениться на тебе хочу…

Потом мы с ней все-таки побежали в подъезд, где она уже не сдерживалась и запрыгнула на меня, как в голливудском фильме. И только тут я допер, почему Лида все время сидела на диете. Она весила целую тонну, хотя на вид такая стройная девушка. А размер обуви у нее был сорок первый, если не больше. Одним словом, я не выдержал Лиду и повалился с ней на загаженный кафельный пол подъезда…

Я ворочался на нижней полке и никак не мог уснуть, хотя над головой никто не храпел и не вонял. Худой Бакке решил щегольнуть и купил все купе, хотя могли бы спокойно поехать в плацкартном вагоне, по дороге познакомиться с какой-нибудь умирающей от скуки хорошенькой путешественницей и провести ночь в приятной беседе. Ручаюсь, к утру она была бы моей, но Бакке по части женщин слабак, ему только водку подавай. Такой облом.

По правде говоря, я решился поехать в Абхазию вовсе не из-за того, что поругался со своей девушкой, и уж тем более не из-за этой мохнатой дуры Лиды. Просто многие наши ребята уже побывали на этой благословенной курортной земле и покрыли себя неувядаемой славой. Я даже на улицу перестал выходить, боясь, что какой-нибудь урод покажет на меня пальцем и скажет: смотрите-ка, кто идет. Кто, спросят другие уроды. Тот, кто не воевал в Абхазии. И вся эта сволочь начнет ржать. Ну уж нет, никому не позволю смеяться над собой! Пойду на войну, и все тут!

Жаль, не довелось мне побывать в Абхазии с нашим первым отрядом добровольцев. Они показали всем, как надо воевать. Андрейка из гранатомета, Гамат из пулемета и Вич из автомата начали жарить по противнику и отвлекли внимание на себя; остальная группа воспользовалась этим и зашла к грузинам в тыл. Один приятель, участник этой нехитрой, но весьма дерзкой операции, рассказывал, как они прокрались к окопу, где полсотни грузинских солдат палили по Андрейке, Гамату и Вичу.

– Грузины даже не успели понять, в чем дело, – сказал приятель, принюхиваясь. – Я до сих пор чувствую запах крови.

– А в плен никого не взяли? – спросил я.

– Один упал на колени с поднятыми руками и кричал, что он тоже осетин; умолял не убивать его, на войну, мол, попер не по своей воле… И Саукуыдз пощадил его.

– Да ну, – удивился я.

– Можешь не верить мне, но Саукуыдз привел пленного в пансионат, где нас разместили, и посадил за один стол с собой. Накормил, напоил, рану на руке ему перевязал, дал выговориться. Пленный был тбилисский осетин и сказал, что, не пойди он на войну, грузины расстреляли бы его отца и мать.