Сексуальная жизнь сиамских близнецов - Ирвин Уэлш

– Но ты же сама хотела заниматься всей этой спортивной наукой.

– Да, хотела.

– Важно заниматься тем, чем хочется. Блин, я бы тоже хотела быть спортивной. Но я никогда не занималась спортом.

– А я всегда. У меня отец помешан на спорте. Он хотел сыновей, поэтому мы с сестрой занимались всеми возможными видами – баскетболом, футболом, софтболом, теннисом, – потом она ушла в книги, а я стала фанаткой спорта, как отец. Занималась легкой атлетикой, карате, кикбоксингом, чем только не занималась.

– Тяжело, наверно, было, – предположила Соренсон, – в смысле, изнурительно.

– Нет. Спорт дал мне самодисциплину и твердость, – говорю я холодно. Толстый, сука, троллинг. Какого хуя она еще будет меня анализировать? – Чем ты еще занимаешься в свободное время?

– Ну, я много читаю и смотрю кино.

– А-а, я тоже хожу иногда в кино на Линкольн. Последний раз смотрела там «Зеленый фонарь», правда меня туда подруга затащила, которая считает, что Райан Рейнольдс секси, – объясняю я и чувствую, как во рту становится противно, потому что произнесла слово «подруга», хотя имела в виду Мону.

– Я больше люблю «Майами-Бич-синематеку». Была там?

– Нет…

– Артхаусный кинотеатр. Реально интересные вещи показывают. Надо будет нам сходить!

– Мм… ага… сходим, – выдавливаю я из себя.

Да, смотреть боснийское, иранское или шотландское говно с субтитрами и оплывшими героями в нелепой одежде – вот чего мне больше всего не хватает.

Лина уже выжрала свой дринк и хочет еще.

– Нет, – объявляю я. – Ты знаешь, сколько калорий…

– Но я хочу еще. – И она хватает двумя пальцами подвеску, висящую у нее на бесформенной шее, как будто это такой тайный знак.

– Хорошо… – Голос мой вдруг стал какой-то жалкий, глуповатый и пассивно-агрессивный, как у моей мамочки, и я из-за этого страшно злюсь сначала на себя, потом на Соренсон. Наверно, я достигла возраста, когда начинаешь узнавать в себе худшие черты родителей.

Соренсон встает, чтобы подозвать официантку, та подходит и смотрит на меня в легком замешательстве, будто спрашивает: «Что ты собираешься с ней делать?»

Мы снова заказываем, и, когда бухло приносят, я говорю Соренсон:

– Я не люблю алкоголь и категорически против наркоты. Мне надо, чтобы все было под контролем, чтоб была самодисциплина. Стимуляторы только мешают.

– Я тебя понимаю, – говорит она. – Я, наверное, слишком бурно тусила, и ничего путного из этого не вышло. – Она поднимает высокую водочную стопку ко рту. – И работать все это мешало.

Я согласно киваю:

– И будет мешать. А родители твои бухают? – Я подношу холодную стопку к губам и чувствую, как они приятно немеют.

– Очень мало, а что такое наркота – и вовсе не знают. Ну, то есть как… У матери шкафчик для лекарств весь забит транквилизаторами и антидепрессантами, но я часто думаю, что, если бы она вдруг перестала их пить, результат был бы тот же.

Соренсоновские родители явно приложили к ней руку. Я отпиваю из стопки и вдруг чувствую, как начинаю терять управление. Я плохо переношу алкоголь и страшно злюсь на себя, когда пьяная. Смотрю на лица вокруг – вялые и перекошенные от бухла, похоти и отчаяния. В определенный момент здешняя публика всегда превращается в парад уродов. Старая грязная бучиха, которой я когда-то ставила клизму для профилактики (с кем не бывает) и которая теперь превратилась в беспомощную алкоголичку, щелкает нелепыми длинными ногтями по переполненному бокалу мартини, пытаясь его взять. Выглядит жалко: напоминает автомат-хватайку с дешевыми игрушками и телескопической рукой, которая никогда ничего не ловит. Боясь пролить, она наклоняется к бокалу и присасывается к краю сморщенными губами, как будто это чья-то пизда. Проходит с важным видом какая-то телочка в трениках, белом топе, с дорогими украшениями и фальшивым оранжевым загаром. Секс-Липосакция (мы с ней так и не возобновили нормальное общение после того сумбура на пьяном корабле в прошлом году) бросает взгляд из серии «я тебя знаю». У нас тут странные альянсы завязываются, но это Майами-Бич, и всякий евротрэш должен знать свое место. Хуже того, я чувствую прилив влечения, как будто чья-то рука схватила меня за кишки и наматывает, а внутри затикал маленький метроном страха. Хочется уже, чтобы Соренсон поскорее съеблась, но одновременно я странным образом рада, что она рядом, хоть и сидит в тени, куда не достает пульсирующий свет.

А вот и мой друг – шеф-повар Доминик Риццо: он меня узнал, от этого широко заулыбался и теперь пробирается зигзагами сквозь толпу. Несколько месяцев, наверно, его не видела.

– Доминик!

– Распни меня, распни, моя сладенькая, – театрально умоляет Доминик, простирая ко мне свои руки.

– Где ты был? Я звонила, эсэмэски писала, мейлы… Брюс рассказал про твой развод.

– Я тебе запрещаю произносить это слово, лапа. Жизнь продолжается. Я его выбросил из своей жизни, ВЫ-БРО-СИЛ, капслоком. Ты даже представить себе не можешь, через какой пиздец мне пришлось пройти психологически, да и физически. Но я так устал смывать его с себя, как в песне поется, что сил нет. Я буду в «Бодискалпте» на той неделе. – Он смотрит с мольбой на меня, слегка выпятив располневший живот. – Сделаешь меня снова сказочным принцем?

– Сначала диета. Что ты ешь? Пробуешь свои рецепты?

– Не, маленькая моя, все проблемы – от зеленого змия. Я не помню, в каком углу винного погреба спрятал все ответы на загадки любви и прочей жизни!

– Когда вспомните, сообщите мне, – вдруг встревает поддатая Соренсон.

– О, боюсь, ничему хорошему я вас научить не смогу, – отвечает Доминик и, не представившись, снова поворачивается ко мне, весь сияющий. – А я, короче, две недели не пил и влюбился в своего спонсора, а он теперь меня просто душит. Архитектор. С теми, кто живет в режиме с девяти до пяти, у меня вообще никогда не складывается.

– Да, я знаю, – соглашаюсь я. – Так, теперь, когда ты снова думаешь про себя, а не сам знаешь про кого, – говорю я, взглядом показывая на Соренсон, – рассказывай все как есть.

– Знаешь, Бреннан. – Доминик смотрит, как будто давно мне что-то должен. – Жаль, что ты дочь, а не сын своего отца, которого он так хотел, а то бы мы уже давно жили с тобой в Канаде со штампом в паспорте.

– Так солидно ко мне еще никто не сватался, зачет.

Доминик выгибает спину и упирает руки в боки:

– А что твой качок-пожарный?

Я замечаю, что Соренсон стало интересно и она переносит центр тяжести с одной своей жирной булки на другую.

– Ты издеваешься? Я, конечно, понимаю, что вы, геи, считаете себя главными нарциссами, но этот в плане самолюбования даст тебе сто очков вперед, хоть он и стрейт!

– Ладно, я пошел дальше – в прямом и переносном смысле. – Доминик целует меня в щеку. – Лохматенько тут как-то, без огонька. – И он поворачивается к Лине, неохотно и неловко кивает и уходит.