Несчастливой любви не бывает - Галина Артемьева

Продолжался день. Хотя что такое зимний московский день? Вдох – выдох, и нету. Скрылся в темноте. День-невидимка. Изгнанник, преследуемый ночью…

Однако пока свет еще не удушен тьмой, следует принять решение. Затягивать ли эту пытку холодом, голодом и безнадежным осознанием нравственного и физического бессилия перед надвигающимся злом? Или добровольно устраниться? Но в этом случае душа будет обречена на муки вечные. Милосердие Господа безгранично, и испытания он посылает не зря. А что, если это не Он посылает испытания? Что, если Он устал смотреть на безобразия человеческие? Как это писал протопоп Аввакум? «Выпросил у Бога Сатана Русь светлую, дабы окропить ея кровью мученической…» Кажется, верно вспомнил. И хорошо, что вспомнил. Куда ему до протопопа! Тот выстоял до конца, ни в чем против себя не пошел. А тут – всерьез думать о смертном грехе, когда ничего еще не случилось такого, что нельзя было бы пережить. Ведь все пережил уже – и жив. Память не подводит. Мысль бьется, как прежде, заставляет забывать голод, работать, писать, осуществляться.

Работа спасала всегда. Отгораживала от всего непроницаемой стеной. И когда пришло это страшное извещение о гибели Петеньки за Отечество и рухнули все его монархические убеждения – ибо смел ли отец-монарх посылать на гибель лучших своих сынов во имя чуждых России интересов, – спасся умственным трудом. Усилия мысли не прекращались и после трудной смерти жены. Сейчас-то видно, что Господь любит праведников: забрал бедную Вареньку к себе прямо на пороге февраля семнадцатого года, в такую же вот стужу и мглу. Два года прошло с тех пор. Только два года! А какая пропасть пролегла! Вечность…

Профессор перекрестился, чтобы отогнать сгущающееся зло. Что толку думать о прошлом? Его нет, и ничего не вернешь, не выхватишь оттуда, как дорожный сувенир. Не было той жизни. Приснилась. А эту надо доживать в меру сил. Тем более что, вероятнее всего, доживать осталось совсем ничего. Ведь, конечно же, оборотень не солгал. Зачем ему? Лучший студент, любимый ученик, так больно напоминавший Петеньку, теперь красный комиссар. А ведь какие умозаключения ему в наследство предназначались, по каким путям русской идеи должен был пройти! Ударился в разгул, превратился в хищного зверя. Тоже русский путь. Бывало, бывало не раз…Ударил Иванушка шапкой-чудодейкой об землю и обратился в серого волка… Да, вот вам сказание о Беовульфе в чистом виде. Осуществление мифа…

И тем не менее что-то человеческое сохранилось. Иначе зачем было приходить, предупреждать? Как тать в ночи. «Профессор, вам следует скрыться на некоторое время, за вами должны прийти…» Атавизм человечности. Ненужный отросток. Аппендикс. Ничего, удалят. Хирурги они решительные. Скоро все человеческое из себя вытравят. Людей повыведут. Останутся одни «хозявать». Построят новую жизнь с себе подобными. «Жаль только жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе…»

Сколько ж ему самому осталось? Считаные дни? Месяцы? И что ждет? Тюрьма? Пытки? Безвестная смерть, безымянная могила? Или обыщут, разорят все, что осталось от семейного гнезда, и оставят жить из милости, на их подаянии?

Он вновь перекрестился, шепча слова своей детской молитвы. Пусть будет, что будет. Он должен дописать заветное, выстраданное. Этим и займется. Бежать некуда. И терять нечего.

Он растопил печь в кабинете, не жалея своего скудного месячного запаса дров. В последний домашний день он насладится теплом русского зимнего дома, он истомится от жары, забарствует.

Он и не заметил, как сгустилась тьма. Карандаш бегал по бумаге, подхватывал мысли. Те, что важно было оставить. Почему-то очень нужно было, не спрашивая себя «кому?», «зачем?», зафиксировать последние наблюдения, вывести последние формулы погребаемой эпохи.

Оторвался только, когда без освещения работа стала невозможной. Подкинул дров в печку, пламя вспыхнуло с новой силой. Искры, треск, уютное печное гудение – много ли человеку надо для доброго расположения духа? Сегодня сделано великое дело. Многомесячный труд практически завершен. Он выудил из глубин собственного мозга спасительную для России идею, ту самую национальную идею, в поисках которой растоптали страну, кинули ее на поругание черни. И на этот раз он в своей правоте уверен как никогда.

В углу у печки что-то зашуршало, зашевелилось. Он старался понять причину шума, разглядеть непонятное, однако мешал яркий печной огонек, из-за которого затушевывалось все окружающее пространство. Но через долю секунды из темноты выдвинулось нечто живое, светлое. Вся комната озарилась, как бывало ранним июньским утром. Перед ним возникло человеческое существо.