Дети пустоты - Сергей Волков

— Красноярск! Прибываем в Красноярск! — зычно вопит проводница, ковыляя по вагону.

— Погода там как? — окликает ее Губастый.

Проводница неодобрительно смотрит на нас — такие пассажиры для нее головная боль, но все же снисходит до ответа:

— Передали — тепло, плюс один.

Красноярский вокзал похож на дворец — здоровое старинное здание с куполом. Только по бокам к нему зачем-то пристроили два современных «турецких мавзолея», и теперь дворец похож на пожилую богатую тетку, которую зажали в темном переулке два гоп-стопника.

Стоим у дверей, толпа пассажиров обтекает нас со всех сторон.

— Ну че, как обычно — ты за билетами, мы потусим? — спрашивает Сапог у Тёхи.

Видок у нас аховый — Губастый весь в бланшах, я тоже. У Сапога рассечена бровь, только Шуня и Тёха выглядят более-менее. Чем скорее мы куда-нибудь спрячемся, тем лучше.

— С бабками напряг, — говорит Тёха после короткого раздумья.

Все понятно. Пока тепло, неплохо было бы подзаработать. Но как и где?

Неподалеку пасется мужик лет тридцати, одетый в яркий оранжевый пуховик с черными полосками на рукавах. Он смотрит на нас, явно что-то прикидывая. На косаря вроде не похож, но кто их здесь, в Красноярске, знает? Может, переодетый опер?

— Ладно, пошли внутрь, — объявляет Тёха.

Мы трогаемся, но тут оранжевый загораживает нам путь.

— Привет! Ребята, заработать хотите?

— На ловца и зверь, — бурчит Тёха. — Че делать надо?

— Агитаторами на выборной кампании, — не очень понятно объясняет мужик.

— Денег сколько?

— Не обидим! У нас автобус, пойдемте, довезу до штаба. Меня зовут Антон.

— Какого еще штаба?

Он улыбается.

— Предвыборного!

* * *

Едем через весь город куда-то на окраину. Наконец автобус останавливается возле двухэтажного дома.

— Вылезайте! — командует Антон. — Идите за мной.

Шагаем по длинному коридору, заставленному шкафами. К стене прислонен большой плакат: «Петр Халл — это чистый город, порядок на улицах и забота о каждом. Голосуйте за Петра Халла!» Рядом плакат поменьше: «Петр Халл — наш депутат!» То и дело навстречу нам попадаются какие-то люди с пачками листовок, в воздухе висит табачный дым.

Антон толкает дверь, кивает:

— Проходите.

Помещение — явно бывший школьный кабинет: парты, доска, портреты замшелых писателей на стене. У доски двое: толстый дядька, удивительно похожий на нашего Бройлера, и человек-гора в черном костюме-тройке. Человек-гора наголо брит, толстяк, наоборот, волосат, как павиан. Этим он, кстати, отличается от лысого Бройлера. И с руками у него все в порядке. Есть руки.

Мы топчемся у двери. «Оранжевый» Антон делает нам знак — тихо, мол. Тихо — потому что двое у доски спорят, и, судя по всему, уже давно.

— Демократия в России невозможна, как невозможно посадить на смоленском огороде эквадорский банан! — веско басит человек-гора. — Он не будет расти, не будет плодоносить, он погибнет в нашем климате, проиграв битву за жизнь какой-нибудь репе или свекле. При этом репа в Эквадоре вполне себе может расти и плодоносить. Но оставим ботанические аллегории, перейдем к главному…

— К какому еще главному? — яростно выкрикивает волосатый. — Что есть демократия, коллега? Что это за зверь такой? В идеале, в классическом понимании это власть народа, то есть когда народ выбирает лучших своих представителей, соль земли, чтобы они «володели и управляли» этим самым народом…

— Угу, — человек-гора наклоняет бритую голову. — Только на деле демократия давным-давно превратилась во власть денег. Тут все очень просто: главной и неотъемлемой частью ваших демократических выборов является так называемая предвыборная борьба. То есть народу объясняют, кого надо выбирать, кто лучше, кто соль земли. А у кого больше шансов лучше объяснить это, у кого больше шансов победить? У того, естественно, у кого больше денег, которые можно потратить на выборы. Таким образом, в демократических странах к власти всегда приходят деньги. Большие деньги. Так-то.

Толстяк подпрыгивает на месте от негодования.

— Чушь! — кричит он. — Чушь, чушь и еще раз чушь! Вы забываете, коллега, один важный момент — при демократии передача власти происходит без заметных и ощутимых потрясений. Стало быть, существует некий стабилизирующий фактор, который гарантирует преемственность, гарантирует устойчивость системы. Что служит этим фактором? И вот тут мы можем говорить о деньгах. Они, если угодно, — своеобразный фундамент, над которым можно надстроить — и снести! — все, что угодно, но сам фундамент всегда остается невредимым. Таким образом, демократия — это стабильность!

— Это наш главный пиарщик, — кивнув на волосатого, с гордостью сообщает Антон шепотом.

— Кто? — не понимает Сапог.

— Пиарщик — специалист по связям с общественностью, — объясняет начитанный Губастый. — Он знает, как лучше убедить людей что-нибудь купить или за кого-нибудь проголосовать.

— Ясно, — разочарованно бухает Сапог. — Разводила, короче.

— Ти-ихо! — шипит Антон.

Но он зря волнуется — спорщикам сейчас не до нас.

— Этот статус-кво соблюдается неукоснительно, — визжит волосатый пиарщик. — Корни его уходят в глубокое западноевропейское Средневековье, они — в цеховых гильдиях, в купеческих сообществах, в бюргерских общинах, куда принимали только по достижении определенного уровня богатства. Деньги там были главнее власти, и это делалось сознательно, дабы противопоставить себя, свою гильдию, свой круг — сеньору, феодалу, имевшему власть, но зачастую не имевшему денег. Европа, коллега! Она шутить не любит. Состоятельным людям нужна была гарантия от беспредельщиков, облеченных властью, и этой гарантией стала демократия!

— Ну да, в Европе кровопролитная война между властью и деньгами закончилась безоговорочной победой последних. Но деньги не просто победили, они еще и создали себе религиозно-идеологическую базу — протестантизм, и двинулись в глобальную экспансию по планете, — человек-гора бухает увесистым кулаком в ладонь. — Истоки нынешней западной демократии вовсе не на афинской агоре, нет, они — в набитых талерами сундуках ганзейских купцов, в меняльных лавках Амстердама, в ювелирных мастерских Парижа, ясно вам?

— Ага! — торжествует волосатый. — Вы сами проговорились! Конечно, в России, в этой стране, власть всегда была первичнее, главнее денег. Начиная со времен князя Владимира Святого власть стала высшей ценностью, главным призом, а деньги зачастую не играли даже вспомогательной роли. В этом особенность российской политической системы, причем особенность ментальная, то есть не подающаяся быстрому изменению.

— Быстрому? — хмурится человек-гора. — Да эту особенность вообще изменить невозможно! Мы — русские, с нами Бог! Так всегда было и будет.