Сто лет - Хербьерг Вассму

— Это нам дар Божий! — серьезно сказала Сара Сусанне, когда Юханнес привез кормилицу.

Она в этом не сомневалась. И все-таки не могла ощутить в себе чувство материнства. Материнства, для которого была воспитана. Которое все имели в виду, хотя и не говорили об этом прямо. Из-за которого сестра Марен и в собственных глазах, и в глазах всех окружающих была неполноценной женщиной, потому что не могла родить ребенка. Ибо материнство — основа всего сущего на земле.

Сара Сусанне испытывала только внутреннюю усталость. И днем и ночью. Постыдное бессилие, объяснить которое было нечем. Ведь у нее было все, кроме молока. Она мучилась весь конец зимы, не хотела никого видеть. Сестры и родственницы, привозившие ей лакомства и распашонки ребенку, находили бледную и словно замороженную Сару Сусанне.

— Ей надо пить много сливок и смеяться! Она засохла, как старый пергамент! — сказал Арнольдус Юханнесу однажды вечером, когда они сидели в лавке за бокалом вина.

Но сестра Иверине предложила другой выход из положения:

— Перестань каждый год дарить ей по ребенку! Этим ты убьешь ее, она не доживет и до тридцати!

На такое Юханнес не мог ответить, поэтому он только кивнул. Несколько раз. Один за другим. Но понимал, что этот метод лечения невозможен, если только сама Сара Сусанне не откажет ему. А такого, к счастью, пока не случалось еще ни разу. Даже после рождения Иакова, когда у нее еще были свежи разрывы после родов, она ему не отказывала. В конце концов она поправилась, и он так и не услышал от нее ни одной жалобы. Напротив.

После совета Иверине Юханнес горько упрекал себя за свою несдержанность на чердаке. Возвращаясь из деловых поездок, он привозил Саре Сусанне подарки. Куски туалетного мыла, которое, пока им не начинали пользоваться, благоухало в комнате или в комоде. Горжетку из белого песца. Серебряное кольцо с чеканкой и лунным камнем. Последний подарок заставил ее не улыбнуться, а заплакать. Он пытался развлекать ее, рассказывая о жизни за пределами Хавннеса. Показывал хорошие цифры в расчетной книге. Привозил цветочные луковицы, которые она могла посадить. Заставил работника выкрасить садовую изгородь белой краской с перламутровым отливом и сделал новую крышу на беседке. Нашел няню для детей и нанял работника на три дня, чтобы тот вычистил колодец. Привез домой еще одну корову и служанку, чтобы она возглавила все работы по дому и на кухне. Самым страшным для него было то, что Сара Сусанне не протестовала и не спрашивала, сколько все это стоит. И главное, что у нее как будто не было больше потребности в тех коротких беседах наедине, которые они вели у себя в спальне, когда он мог спокойно заикаться и знать, что его все-таки поймут.

За все лето с его страдой, ловом рыбы, заботами о лавке, поездками на шхуне, работой за полночь со счетами Юханнес так и не сумел понять, о чем думает Сара Сусанне. Из-за этого его терзало чувство мучительного одиночества. Он заметил, что, глядя на маленькую Магду или беря ее на руки, он не испытывает той радости, какую испытывал с другими детьми. Это угнетало его, потому что малышка нуждалась в нем — мало того, что ее кормила грудью чужая женщина, казалось, что у нее вообще нет матери. Без сомнения, она была необыкновенно красивым ребенком, у нее были темно-рыжие кудряшки и внимательный взгляд. И то и другое от матери.

Юханнес, который всегда свободно разговаривал со своими детьми о чем угодно, потому что они с рождения привыкли к его заиканию, теперь молчал и замыкался в себе, как старый гном, когда они доверчиво вкладывали свои ладошки в его руку, чтобы идти вместе с ним. При первом же удобном случае он уезжал из Хавннеса, но и вне дома тоже хранил молчание. Он не прикасался к Саре Сусанне ниже талии. И, что еще хуже, ей как будто была даже не нужна его близость! Она как будто забыла, что они обвенчаны друг с другом перед Богом и людьми. Нет, она ни словом, ни движением не просила его о близости! Хотя, если бы она предложила ему себя он, безусловно, попытался бы отговорить ее от этого.

"Сначала тебе надо поправиться", — ответил бы он ей.

И тогда в следующий приезд Иверине он мог бы сказать невестке, что честно сделал все, что от него зависело.