Записки одной курехи - Мария Ряховская

Б. потерял медиатор и стал озираться. Надев очки, я увидела, что он слеп, он просто чудовищно близорук! Не найдя медиатора, он начал ходить по сцене на четвереньках – искал на ощупь. Помог друг в коричневом берете. Этого друга звали Дюша. Он играл на дудке.

Рядом с ним сидел на стуле тот самый Лева Такель, которого искала питерская Катя и на которого, по ее словам, надеялась вся Россия – на него, а не на Ельцина. Этот пиликал на своей виолончели. В самом деле, очень красивый, волосы на прямой пробор, благость во всем облике. Потом Бо лег на спину и стал играть.

После концерта мы вместе с двумя девочками-журналистками и другими любопытными увязались в гримерную «брать интервью».

Б. неуверенно сидел на стуле и пролепетал нам, входящим:

– А, мои маленькие друзья!

Двух девиц, ближе стоящих, притянул одну за кофту, другую за юбку и посадил к себе на колени.

– Вы поверьте, – оправдывался он, что не может уступить место, – поверьте, я не могу встать. Я упаду!

Нам с Саней он протянул недопитую бутылку пива.

Эти два слова Борисова, обращенные в том числе и к нам, многократно пересказанные и истолкованные на все лады, впоследствии станут нашей с Саней главной святыней – конечно, не считая бутылки, об участи которой Саня размышляла всю дорогу до метро. Как поделить ее? У кого она будет храниться? Наконец Саня решила: две недели в месяц святыня будет храниться у меня, две недели – у Сани. Если одному из нас будет плохо, или он заболеет, или его посетят зеленые человечки – в виде лечебного средства бутылка будет доставлена к ослабшему.

– Но мне не нужна его бутылка! – сопротивлялась я.

– Это сейчас не нужна, – возражала Саня. – А потом знаешь как понадобится!..

– Мне даже бутылка Цоя теперь не нужна!

– Конечно не нужна. На фиг тебе бутылка Цоя? – говорила моя подруга и смеялась.

Распахнутые, размахивая павловопосадскими платками, сдернутыми с голов, подскакивая на ходу от избытка чувств, мы двигались к метро. Саня несла бутылку, как статуя Свободы – факел. Нам было так жарко на двадцатиградусном морозе!

Это был первый «мой» концерт Борисова и последний его концерт перед «кризисом». Хотя его духовно-религиозные искания уже начались.

Всего этого я тогда в нем не видела, но поняла одно – что именно он должен восполнить мне ту радость, которую я не получала с «цоевского» августа! Властно и безоговорочно: «Дайте мне мой кусок счастья, пока я еще здесь!»

Прощаясь в метро, Саня потянула меня за мокрый шарф:

– Правда, Лева – это свет? Лева – душа группы, Бо – секс-символ, а Курёхин – идеолог.

– А кто это – Курёхин? – спросила я.

– Джазовый пианист, мистификатор. Смотрела по телику передачу о Ленине? Он был грибом. Передача Курёхина.

– Ничего себе фамилия – Курёхин… – протянула я. – Я бы повесилась с такой фамилией. И кстати, совсем ему не подходит. Он такой крутой!

– Согласна. Вот ты – Маша Курёхина!.. – рассмеялась Саня.

«Хм… – задумалась я. – Курёха… курица. Звучит как что-то нелепое, растерянное, глупое. Если у этого существа есть шнурки – они висят, если есть волосы – они немытые и нечесаные».

– Разве я такая? Сама ты Курёхина, – подумав, обиделась я.

– Да что там говорить. Обе мы Курёхины, – согласилась, подумав, Санька. – Вернее, курёхи… Но курёхи не только нелепые, они идеалисты – вернее, идеалистки! Они вечно печальны, ведь печаль – высшее состояние души.

– В таком случае курёхами было немалое количество персонажей и авторов. Курёхой был князь Мышкин, Георгий Иванов – по крайней мере, его лирический герой, – Цветаева в определенной мере, митьки…

– Митя Шагин – курёх, – поправила меня Саня, – а Цветаева – курёха. Но все они только наши отдаленные предки!..