Горький апельсин - Клэр Фуллер

Последнее слово она произнесла с презрительной усмешкой – и ударила голыми пятками в кирпичи ограждения.

– Я уверена, что на тебя он тратит столько, сколько может.

Она не ответила: вряд ли мои слова произвели на нее особенно сильное впечатление. Помолчав, она сказала:

– Я беспокоюсь, Фрэн, как бы Питер не вернулся обратно.

– Обратно? Куда?

– К ней, к Мэллори. В один прекрасный день он очнется и поймет, что она способна дать ему то, чего я не могу.

– Я уверена, что этого не будет.

– Думаешь, он меня любит? Как по-твоему, он готов ради меня на все?

Я чуть-чуть помолчала, какое-то мгновение, и подавила в себе желание обернуться и посмотреть вверх, на окно их спальни.

– Конечно готов, – ответила я. – И он конечно тебя любит.

– Да, – отозвалась она. – Думаю, любит. Когда-нибудь мы поженимся, и у меня будет еще один ребенок. Даже два! Три!

Она рассмеялась. Перед нами поблескивал на солнце парк. Коровы снова паслись под кедром.

– Вам с Питером, наверное, нелегко было отдавать ребенка в приемную семью, – заметила я, пытаясь выудить из нее побольше. – Кто это был – мальчик или девочка?

Она сощурилась.

– Если ты не хочешь об этом говорить, ничего страшного, я все понимаю, – забормотала я, вцепившись в край стены руками и готовясь встретить вспышку гнева.

– Нет, я тебе расскажу, – заявила она. – Если ты правда хочешь знать. – И она швырнула окурок вниз, в сад. – Не помню, что я тебе в прошлый раз успела рассказать. Докуда я дошла?

– Вы с Питером поссорились в его зеленой машинке, и ты убежала, а он тебя нашел и привез обратно в Килласпи. – Я по-прежнему оставалась слишком стеснительной, поэтому ничего не сказала про раздевание.

– Ты очень внимательно слушала, – улыбнулась она. И продолжила свою историю: – Кажется, вскоре после того, как Питер уехал в тот раз, то есть уже во второй раз, я два-три дня провела в постели: мне нездоровилось. Пришло и прошло Рождество. Изабель никогда не любила сидеть с больными, так что она позволила Дермоду взять на себя все заботы обо мне, она всегда так поступала. Думаю, в ее детстве у них имелась в семье специальная детская горничная или нянька – еще прежде того, как детей отдавали гувернантке. Я ее не виню: так уж она воспитывалась. Дермод принес мне стакан севен-апа: мы его всегда пили, когда болели. Сначала он его разогревал, чтобы вышли пузырьки, а потом нес мне наверх вместе с вареным яйцом или тостом. Но я не могла ничего есть. Он спросил, явились ли ко мне гости, и я думала, что он имеет в виду – Питер внизу, и чуть не выскочила из постели, хотя чувствовала, что меня вот-вот стошнит. Думаю, у меня был жуткий вид. Но тут я поняла, что он имел в виду месячные, и тут поняла, что их не было, хотя, безусловно, их обычное время уже прошло. Изабель тоже догадалась, в чем дело: за завтраком она увидела, какое у меня изможденное лицо, к тому же я хотела только спать и больше ничего. Мы толком не разговаривали. Она просто поджала губы и предложила устроить свадьбу месяца на два пораньше. Что я могла поделать? Я и с этим планом согласилась.

Но я не могла с ней это обсуждать, так что отправилась к отцу Крегу, но у него не нашлось для меня ответов. Он сказал: то, что я предполагаю, кощунственно. Ну и велел мне, как всегда, несколько раз прочесть «Аве Марию». Когда мне стало получше, я опять начала работать у мисс Лэндерс, писала за нее письма, читала ей вслух журнал, а потом шла домой, сразу поднималась к себе и плакала. Я подумывала тогда покончить со всем, но не могла так поступить с ребенком. Конечно, я думала и о том, чтобы убежать, но в итоге решила, что мне остается только выйти за Падди.

Однажды, уже в январе, в середине дня, возле коттеджа мисс Лэндерс меня подкараулил Питер на своей машине. Сказал, что попросил Мэллори дать ему развод. Я ответила, что он опоздал и что я выхожу замуж за Падди. Он уговаривал меня сесть к нему, чтобы мы спокойно все обсудили или чтобы он хотя бы просто отвез меня домой, но я не соглашалась. Так он и тянулся за мной всю дорогу до Килласпи, словно его машина – катафалк, а я – похоронный агент.

Там он прошел в дом, я не могла его остановить. Изабель к тому времени уже отчаялась от него хоть чего-нибудь добиться, но держалась с ним любезно: спросила, не желает ли он чаю, и позвала Дермода. Потом мы втроем сидели в гостиной и вели вежливую беседу. В жизни не чувствовала себя такой несчастной. Изабель мимоходом сообщила ему, что мою свадьбу решили устроить пораньше. Она ворчала насчет расходов: почему, мол, семья невесты должна за все платить. Питер сначала не понял, почему мы торопимся со свадьбой, а у Изабель хватило вежливости не объяснять, но он все время поглядывал на мой живот, пока я наконец не призналась, что беременна, и Изабель выпрямилась в кресле, словно не догадывалась, а Питер пришел в ярость. «Ты его любишь?» – спросил он про Падди. Я не хотела это обсуждать, мне казалось, что такой разговор ни к чему не приведет. Я уже несколько недель обдумывала, что в этой ситуации можно сделать, и мне казалось, что путь у меня только один. И тут все было не так просто, все совсем не сводилось к ответу, люблю ли я Падди или нет. Но Питер принял мое молчание за отрицательный ответ, протянул ко мне руку и сказал: «Что ж, тогда поедем со мной».

Кара вдруг подхватила связку ключей, которую положила сбоку, и встала:

– Хочешь сейчас посмотреть оранжерею?

– Подожди, – сказала я. – Я не понимаю. Кто был отец ребенка – Падди?

Я с трудом поднялась на ноги, но Кара уже прошла полтеррасы.

– О, Фрэнсис! – В ее голосе явственно слышалось раздражение. – Конечно нет! – крикнула она через плечо, тем самым завершая первое действие пьесы, опуская занавес и оставляя меня в ожидании второй половины рассказа.

В оранжерее было душно, в воздухе стояло множество запахов – растительности, почвы, перезрелых плодов. Сквозь листья, сквозь клейкий сок, капавший мне на кожу и одежду, я пробралась под ветками на середину, на более открытое пространство, где меня ждала Кара. Она не смотрела на меня, молча демонстрируя досаду – как экскурсовод перед туристами, которые вечно задают бессмысленные вопросы и постоянно отстают.

На полу, в различных стадиях разложения, лежали маленькие серые холмики, и я поняла, что это апельсины, что дерево годами плодоносило и роняло фрукты на каменные плитки: природа надеялась, что какие-то семена прорастут. Я помахала рукой перед лицом, чтобы отогнать мушек и ос, жужжавших вокруг гниющих плодов. В оранжерее не нашлось ни единого саженца апельсина: главное дерево забирало себе всю воду и свет. Но тут росло и кое-что другое: по полу змеился вьюнок, а всю заднюю стену, сделанную из кирпича, когда-то побеленную и покрытую подпорками-шпалерами, занимали огромные мохнатые плети плюща, почти скрывавшие ее под собой. Многие из железных сидений вдоль стен помещения проржавели насквозь, и в каменном покрытии пола зияли дыры: видимо, когда-то под полом шли отопительные трубы, снабжавшие оранжерею теплом.