Хорошенькие не умирают - Марта Кетро

Иногда кажется, что мужчины из прошлого превращаются в ангелов-хранителей. Несколько злых и гоповатых, но какие уж есть.

Однажды у неё снова делаются слепые глаза — слепые для всего, что рядом, глядящие только на одного, который пока далеко. Нет даже шали, но она явно покрывает волосы бабьим шерстяным платком, перекрещивает концы на груди и затягивает узел за спиной, становясь кургузой. Ей ведь идти, точно уже пора идти к кому-то босиком, в отсыревших от дождя юбках, с каким-то гостинчиком в узелке, вроде хлеба и конфет. Нет дела до тех, кто остаётся, до тех, кто попадается на пути, до всех, кто перестал быть целью.

Но ангелы, ангелы-то всё видят. Звонят друг другу, коротко переговариваясь злыми голосами:

— Опять?

— Опять.

— Вот коза. Кто он, такой же мудак, как обычно?

— Да уж не сомневайся.

— Вроде меня?

— Похлеще будет.

— Что, хуже, чем ты?

— Зря я тогда не набил тебе морду всё же.

— Никогда не поздно попытаться.

— Да ладно. Делать-то что?

— Чего там. Смотри, чтобы оделась нормально, опять подхватит ангину на месяц.

— Уследишь за ней. Дура.

— Дура. Я тоже пригляжу.

Ничего из этого она не узнает, но кто-то из них подберёт её на дороге, когда всё кончится, и она опять превратится в каменный столбик. Завернёт в куртку, отнесёт в тепло, выслушает. Даст отогреться, в очередной раз наблюдая все стадии: как разговорилась, как затосковала, как замолчала. Как стала чему-то улыбаться и с рассеянной лаской кормить с руки хлебом и конфетами тех, кто рядом. Как перестала смотреть в глаза и медленно потянулась за вытертым шерстяным платком.

* * *

Тень новой любви делает женщину лёгкой и растерянной, как обосравшийся грудничок. Вроде бы сразу легче, избавилась от противной тяжести прежних переваренных бабочек в животе и готова к новой инвазии. А всё-таки смущена. Лежит голышом на спине, улыбается, дрыгает ножками, вся перемазана золотистым — миленько, но как-то не по себе.

Ещё ничего не случилось, но понятно, что скоро произойдёт, её будто выставили на ветер, на край, на порог (уже можно уйти от фекально-младенческих ассоциаций и ребёнка радистки Кэт, распелёнатого на подоконнике). Потеряла интерес к прежним зависимостям и по этому случаю чувствует себя одинокой — но уже не совсем свободна, уже уплотняется из предчувствий новый объект и новое солнце показывает краешек на горизонте.

И тут хорошо бы ей уйти наискосок, немного вбок от привычной линии жизни, вьющейся от любви к нелюбви и снова к любви. Но где же взять храбрости, чтобы переместиться в другую систему координат, и где взять воли, чтобы отказаться от привычных приманок? Всё это она знает о себе и потому чуть грустна, покорна и похмельна. И всё-таки улыбается.