Снежная королева - Майкл Каннингем

Тайлер с Барретом не успели еще вынести все вещи на тротуар, а их уже принялись разбирать. Пожилая пара, воплощенное изящество нищеты – он с лакрично-черными волосами и с шелковым шарфом на шее, она чопорно седая, в старинном жакете “Пьер Карден”, некогда оранжевом, а теперь цвета медицинского пластыря, – уносят два хлипких стула. Они несут стулья сиденьями вперед, словно предлагая усадить любого желающего и отнести куда тот попросит. Вытаскивая громоздкую картонную коробку со старыми DVD, Тайлер встречается с ними взглядом, но в их лицах нет ни тени признательности. Прямо-таки низложенная королевская чета. Да, стулья эти они себе вернули, но вы, молодой человек, и представить себе не можете, сколько всего утрачено безвозвратно.

Едва стулоносные супруги удаляются в направлении Темз-стрит, у вещей, заинтересованные лампой-маяком, притормаживают трое долговязых скейтеров, у всех троих над джинсами виднеется трехдюймовая полоска трусов.

– Там надо провода менять, – говорит им Тайлер, опустив на тротуар коробку с DVD.

– Спасибо, дядь, что сказал, – отзывается один из парней, и они катят дальше, как будто он предупредил их о скрытой опасности.

Баррет появляется из дверей дома, с трудом волоча зеленое дерматиновое кресло. Тайлер торопится ему на помощь. Они устанавливают кресло на тротуар, и Баррет бухается в него.

– Прощай, старичок, – обращается он к креслу. – Удачи тебе в будущих начинаниях.

Баррет поглаживает лоснящийся ядовито-зеленый подлокотник.

– Нельзя же привязываться ко всему подряд.

– Ну, есть люди сентиментальные, есть не очень, – говорит Тайлер.

– Я не сентиментальный, я… сердобольный.

Тайлер закуривает (до того как пойти лечиться от наркомании, он курил от случая к случаю, теперь у него вылетает по пачке в день). Они с Барретом окидывают взглядом тротуар – здесь выставлена вся их квартира. Баррет настоял на диорамном принципе: вот компактно мебель из гостиной, вот кухонный стол и стоявшие вокруг него разнокалиберные шаткие стулья. С усердием выставочного куратора Баррет воссоздал до боли знакомый беспорядок Тайлеровой с Бет спальни, по возможности сгруппировав убогие сокровища на привычных местах вокруг кровати.

Тайлеру странно на все это смотреть. И не потому, что экспозиция развернута на тротуаре, – просто Тайлер прежде не замечал, насколько никчемно и убого их добро. Расставленные в квартире по местам, эти вещи казались ему забавными, ироничными, в меру экстравагантными. Выставленные на публику, они приобретают свойства, на которые и намека не было при частном повседневном употреблении. Посторонние люди рассматривают их, что-то берут, что-то отставляют в сторону. А сверху на все это глядит серое небо, серебрит кастрюли и сковородки, заставляет кухонные стулья отбрасывать бесформенные тени на тротуар. С запада неспешно наплывает громадная свинцовая туча, с ее приближением низкое серое небо начинает грозить дождем. Кухонная утварь теряет свой глянец, а стулья – тени, и все хозяйство заметно скучнеет. Оживить вид предметов на тротуаре так же непросто, как подбодрить шуточками человека, представшего пред судом тысячеглазого божества с зеркальными крыльями.

– Мы точно не хотим ничего себе оставить? – спрашивает Баррет. – Надо решать сейчас, потом будет поздно.

– Мы телевизор оставляем.

– Я за то, чтобы от телевизора избавиться.

– Без него мы не сможем следить за выборами.

– Победит Обама, – говорит Баррет. – Я серьезно так думаю.

Тайлер устало мотает головой.

– Эта страна не готова к черному президенту. Так что готовься жить при президенте Маккейне. И к тому, что вице-президентом будет Сара Пейлин.

– А я думаю, – говорит Баррет, – что эта страна готова к любому президенту, лишь бы он навел порядок в экономике и – хорошо бы – перестал убивать людей в странах третьего мира.

– Ты мечтатель. Это хорошо о тебе говорит, но при этом слегка раздражает.

– Что-то мне неспокойно, – говорит Баррет.

– Еще бы. С перспективой получить Сару Пейлин…

– Нет, неспокойно от того, что мы от всей мебели избавляемся.

– Как от всей? А диван? Мы же оставили себе диван, – говорит Тайлер.

– Еще бы мы тетушку Гертруду не оставили. Я надеюсь на этом диване испустить свой последний вздох. Обещаешь, когда придет время, меня на него положить?

– Если я тебя переживу.

– Мне кажется, переживешь.

Баррет тревожно оглядывается по сторонам.

– Эй-эй, поаккуратней. Ты что, не понимаешь? После таких слов в меня вот тут, в кресле, почти наверняка въедет такси.

– Может, ты и не сентиментальнее меня. Но суевернее, это без вопросов.

– Я более тебя открыт возможности чудесного. Как тебе?

Они молча наблюдают, как бездомный в свитере цвета сажи и почерневших шерстяных штанах, похожий на чудом выжившего при пожаре, берет в руки вазу в виде бюста Данте (из макушки сурового поэта до сих пор торчат купленные у корейцев тюльпаны), внимательно изучает и ставит на место.